Пикуль В.С.

КАТОРГА

Часть первая

НЕГАТИВЫ
Издалека вели сюда -
Кого приказ,
Кого заслуга,
Кого мечта,
Кого беда... Ал. Твардовский
 
ЗАОЧНО ПРИГОВОРЕН К СМЕРТИ

Пролог первой части

   Я свободен, и в этом - мое великое счастье... Никто не принуждает автора выбирать себе героя - хорошего или плохого. Автор вправе сам сложить его, как мозаику, из красочных частиц добра и зла. На этот раз меня увлекает даже не герой, а то страшное переходное время, в котором он устраивал свое бытие, наполненное страданиями и радостями, внезапной любовью и звериной ненавистью.
   Наверное, герой понадобился мне именно таким, каким однажды явился предо мною, и мне часто делалось жутко, когда он хищно вглядывался в меня через решетки тюрем своими желтыми глазами, то пугая меня, то очаровывая... Порою мне хотелось спросить его:
   - Кто ты? Откуда пришел? И куда уводишь меня?
   Но сначала нам придется побывать в Лодзи.
   Это был "привислянский Манчестер", столица ткацкого дела, ниток, текстиля и тесемок, где в удушливой паутине фабричной пряжи люди часто болели и очень рано умирали. Недаром в пивницах Лодзи любили поминать мертвых:


Эх, пойду я к дедам в гости,
Жбанчик водки на погосте
Выпью, где лежат их кости,
И - поплачу там...

   Лодзь входила в XX век как самый богатый и самый грязный город Российской империи: фабрики отравляли людей дымом и копотью, они изгадили воду в реках и окрестных озерах. Трудовой люд копошился в окраинных трущобах, где не было даже зачатков канализации, перед будками уборных выстраивались по вечерам дрожащие от холода очереди. Зато в этом городе сказочно богатели текстильные короли, а на Петроковской до утра шумели кафе-шантаны с доступными женщинами, полураздетые красотки брали по сотне рублей только за интимную беседу с клиентом. Здесь же, на Петроковской, в царстве золота и пороков, неслыханных прибылей и расточительства, высились монолитные форты банков, в которых размещали свои фонды капиталисты Варшавы, Берлина и Петербурга...
   Стачки лодзинских ткачей уже вошли в историю революционной борьбы - как самые кровавые, полиция Царства Польского жестоко усмиряла бастующих. В подполье работала "Польская социалистическая партия" (ППС), к центру которой примыкал тогда и Юзеф Пилсудский, будущий диктатор Польши, который силился разорвать революционные связи русских и поляков. На самой грани нашего столетия в ППС появилось левацкое крыло "молодых", заявивших о себе отважными "боевками", где все решала пальба из браунингов, дерзкие экспроприации (сейчас таких людей называли бы "экстремистами").
   Был холодный ветреный день, домовые водостоки низвергали на панели буруны дождевой воды. В цукерне пани Владковской почти на весь день задержался молодой человек. Под вечер он щедро расплатился с лакеем и, еще раз глянув в окно, в котором виднелась громадина Коммерческого банка, вышел на Петроковскую - под шумный ливень. Раскрыв над собою зонтик, он проследовал в соседнюю цирюльню пана Цезаря Гавенчика, где был телефон. Приглушенным голосом им было сказано:
   - Инженер? Это я, Злубый... где Вацек?
   - Ушел, - донеслось в ответ. - Я тут с Глогером.
   - Так передай им, что я с утра не вылезал из цукерни. Но, кроме городового у входа, не заметил даже наружных филеров. А что ждет нас в банке - никто не знает.
   - Хорошо, - отозвался Инженер. - Я надеюсь, все будет в порядке, а Вацека я успокою. Итак, до завтра.
   Покинув цирюльню, Злубый исчез во мраке кривых переулков, изображая крепко подгулявшего конторщика:

Ты лейся, песня удалая.
Лети, кручина злая, прочь..

   В полдень следующего дня, когда ливень, загнал городового в подворотню, возле Коммерческого банка остановились четыре коляски. Среди боевиков выделялся респектабельный господин лет тридцати, отлично выбритый - как актер перед генеральной репетицией. В руке он держал объемистый саквояж. Это был член "боевки", имевший подпольную кличку "Инженер".
   - Все зависит от тебя, - шепнул ему Вацек, - и пан Юзеф обещал отсыпать тебе тысячу злотых в награду. Если кассир сам не откроет сейф, предстоит поковыряться! Мы будем удерживать банк, пока ты не возьмешь главную кассу.
   Инженер встряхнул саквояжем, в котором железно брякнули слесарные инструменты. Он спокойно сказал:
   - Не первый раз! Если не нарвусь на замок Манлихера, то с меллеровскими защелками управлюсь быстро...
   У каждого боевика было по два браунинга, по четыре пачки патронов. Главные ценности банка хранились в сейфе секретной кассы, куда обязан проникнуть Инженер, а "боевка" тем временем возьмет выручку с общего зала. Не спеша поднимались по лестнице, внешне чуждые один другому. Швейцар все-таки насторожился:
   - Вы, Панове, зачем и к кому идете? Вацек показал ему поддельный вексель:
   - Получить бы кое-что с вашего банка...
   Боевики проникли в общий зал, где публики было человек сорок, не больше. Они заняли места в очередях к кассирам, ожидая сигнала от Вацека. Следом за ними, позвонив куда-то по телефону, вошел в зал швейцар, и только тут Вацек понял, что он из внутренней охраны Коммерческого банка.
   - Позвольте ваш вексель, - сказал он Вацеку.
   - Получи! - выкрикнул тот, стреляя.
   Старая еврейка метнулась к дверям - с воплем:
   - Ой-ой, газлуним гвалт... воры пришли!
   В дверях банка Глогер всех убегавших сажал на диван. Городовой, появясь с улицы, был убит его метким выстрелом.
   - Всем посторонним лечь на пол! - орал Вацек.
   Злубый, размахивая браунингом, звал его:
   - Берем что есть, и пора отрываться.
   - Не забывай об Инженере, который драконит сейф...
   Со стороны директорских кабинетов вдруг разом откинулись окошки в дверях, как иллюминаторы в борту корабля. Оттуда выставились руки в ослепительных манжетах, украшенные пересверком драгоценных перстней. В этих изнеженных руках оказались револьверы - директора банка отстреливались!
   - Ax, ax, ax, - трижды произнес Злубый, падая...
   - Бей по дирекции! - не растерялся Вацек.
   Но если боевики стреляли отлично, то служащие банка палили наугад, поражая публику. Началась паника. Люди, уже израненные, падали в очереди у касс, заползали под столы и стулья.
   Банк наполнился криками, стонами, грохотом. Вацек вложил в браунинг уже третью обойму.
   - Глогер! - позвал он помощника. - Я прикрою ребят, а ты беги в кассу... поторопи Инженера, чтобы не копался! Напомни, что коляска ждет его на Вульчанской, а встречаемся, как всегда, на Контной - за костелом святого Яцека...
   Глогер с разбегу споткнулся о мертвого кассира. Перед громадным сейфом стоял Инженер, почти невозмутимый. На стуле были разложены его инструменты, а свой элегантный пиджак он повесил на спинку стула. Глогер осатанел:
   - Чего ты здесь ковыряешься? Нельзя ли скорее? Злубый уже истекает кровью, а Вацек давно с пулей в ноге.
   - Держитесь, - с улыбкой отвечал Инженер и поправил на голове котелок. - Мне попался "меллер", но страховые "цугалтунги" держат замок крепко, как собака мозговую кость.
   - Твоя коляска на Вульчанской, - напомнил Глогер.
   - До встречи на Контной, - отвечал Инженер, и сейф тихо растворил перед ним свое нутро, набитое золотом.
   Глогер вернулся в общий зал банка, где мертвые лежали уже навалом, а через окошки директорских кабинетов продолжали сыпаться пули. Вацек едва заметил Глогера:
   - Ну, что? Взял он сейф?
   - Взял.
   - Тогда отходим. Берем Злубого... тащи! Отстреливаясь, подхватили Злубого, потом бросили его:
   - Да он уже готов... Скорее на выход!
   Где-то вдали заливались свистки полиции и дворников, но все кончилось благополучно: через полчаса гонки на колясках запыхавшиеся боевики собрались на Контной улице.
   - А где Инженер? - первым делом спросил Вацек.
   - Его и не было, - ответил хозяин "явки".
   Инженер не пришел на Контную - ни вечером, ни ночью. Напрасно ждали его несколько дней. Побочными каналами Глогер выяснил, что он не был схвачен полицией - ни живым, ни мертвым. Он попросту пропал - вместе с саквояжем.
   - Глогер, ты сам видел, что сейф был уже открыт?
   - Да, Вацек... в нем полно было золота.
   Вацек с бранью распечатал бутыль с водкою:
   - Помянем Злубого его любимой песней: "Ты лейся, песня удалая, лети, кручина злая, прочь..." Теперь все нам ясно, - сказал Вацек. - Пока мы там отстреливались, прикрывая раненых, Инженер увел с банка всю главную сумму и спокойно скрылся. Я счел нужным оповестить об этом Юзефа Пилсудского, который сказал, что отныне Инженер заочно приговорен к смертной казни. Кто бы из нас и где бы его ни встретил, должен привести приговор партии в исполнение...
   Глогер ознакомил Вацека с берлинской газетой:
   - Читай, что пишут немцы из Познани...
   Познань тогда принадлежала Германской империи. Пресса оповещала читателей, что в одну из ночей ограблен познанский банк, причем - как подчеркивалось в газете - взломщик опытной рукой нейтрализовал предохранительные "цугалтунги".
   - Это он... конечно, наш Инженер! - решил Вацек. - Теперь, законспирированный и вооруженный, обладающий изворотливым умом, он способен принести немало вреда. А потому приговор остается в силе - смерть ему! Только смерть.
   - Клянусь: я убью его, - отвечал Глогер...

1. СТАВЛЮ НА ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ

   Вечерний экспресс прибыл во французские Канны, оставив на перроне пассажиров, жаждущих исцеления от хронических катаров, подагры, бледной немочи и прочих злополучных чудес. Среди них оказался и некто Глеб Викторович Полынов, прибывший из Берна, где он состоял при русском посольстве. О причастности его к дипломатии первой известилась Жанна Лефебр, случайно оказавшаяся его соседкою по купе. Впоследствии она показала, что у нее сложилось мнение о господине Полынове как об очень порядочном и религиозном человеке:
   - Он говорил, что едет в Канны не ради процедур от малокровия, а лишь затем, чтобы насладиться голосами капеллы, поющей в православном храме великомученицы Александры...
   Полынов нанял у вокзала извозчика и, кажется, был уже достаточно хорошо знаком с местными условиями:
   - Отвезешь меня сразу на "Виллу Дельфин", что на Рю-де-Фрежюс, дом шестьдесят восемь. Кстати, что там профессор Баратат? Работает ли у него машина для электротерапии, которую он обещал в прошлом году выписать из Берлина?
   Как выяснилось позже, немецкий клиницист Баратат, содержавший для богачей лечебный отель, не запомнил среди своих пациентов Полынова - по той причине, что тот к нему не обращался. Ничего не могли добавить и русские служители храма великомученицы Александры, ибо не видели дипломата среди молящихся. Зато прислуга отеля утверждала, что Полынов всеми повадками напоминал варшавского жуира и пижона, они даже слышали, как однажды он забавно мурлыкал по-польски:


Не играл бы ты, дружок,
Не ходил бы без порток,
Сохранил бы ты портки,
Не залез бы ты в долги...

   Правда, вышеназванная Жанна Лефебр потом вспомнила, что видела Полынова еще раз, когда он проводил партию в теннис с одним англичанином на санаторном корте:
   - Меня не удивило, что он легко беседовал по-английски, ибо все дипломаты хорошо владеют языками...
   Очевидно, господина Полынова привлекло в курортные Канны нечто другое, более важное, нежели чистота голосов православной капеллы или новейшие достижения электротерапии. В этом не ошибся и солидный портье "Виллы Дельфин", подобострастно выслушавший от Полынова первый заказ:
   - Завтра приготовьте билет на вечерний поезд, я решил навестить Монте-Карло... Сколько тут ехать?
   - Поезд идет один час и сорок минут.
   - Вот и хорошо...
   Портье с поклоном проводил богатого русского дипломата, а затем позвонил куда-то по телефону:
   - Завтра. Вечерним поездом. Да. Будет играть.
   Сейчас трудно решить криминальный вопрос - глуп или умен человек, который, ничего не делая, желает иметь больше других. Наверное, именно для таких людей, для глупых или для умных, заманчиво жужжит в Европе зловещая каналья - рулетка. Сколько было охотников выявить "систему" выигрыша, какие только "теории" ни излагали ученые по вопросу "вероятности", чтобы обдурить скачущий по кругу дешевый костяной шарик, однако ничего путного из этих потуг не вышло... Читателю я напомню: с тех пор как Германия в 1873 году закрыла свою рулетку в Баден-Бадене, столицей международного азарта сделалось мизерное княжество Монако - с рулеткою в Монте-Карло, и тысячи авантюристов устремились к лучезарным пляжам Средиземного моря. Монако - это государство, в котором любой ресторанный оркестр гораздо больше всех вооруженных сил княжества. Впрочем, того нельзя сказать о тайной полиции Монте-Карло, всегда считавшейся самой виртуозной полицией Европы, и это вполне понятно, ибо где звенят большие деньги, там всегда можно сыскать преступника...
   Полынов, появясь в Монте-Карло, не глазел по сторонам, как заезжий турист, напротив, он шагал уверенной походкой человека, который уже бывал здесь. Вот и казино! Дипломат равнодушно миновал его первые залы, где за столиками тряслась от алчности всякая мелкотравчатая "мелюзга", озабоченная жалким выигрышем в два-три франка, и сразу же устремился в центральный зал. Здесь шла такая большая игра, при которой можно задохнуться от счастья или застрелиться от неудачи.
   Подойдя к рулетке, он произнес одно лишь слово:
   - Banko'!
   - Вы сказали: banko? - переспросил Полынова крупье.
   - Да. Играю на все, что у вас есть в кассе.
   - Тогда назовите номер, мсье.
   - Ставлю на тридцать шесть...
   Среди публики возник невнятный шепот, прошуршали платья дам, спешащих к столу. На № 36 никто ведь не ставит, ибо на этой цифре рулетка кончается, а дальше - бездна отчаяния. Но в случае выигрыша удачника выплата ему составит колоссальную прибыль - тридцать шесть к одному!
   Крупье внимательно всмотрелся в лицо Полынова:
   - Пять лет назад вы были моложе, - вдруг сказал он.
   - Какая память! - восхитился Полынов.
   - Отличная, не спорю. Но это память скорее профессиональная. Тогда вы приезжали в Монте-Карло из...
   - Берлина! - поспешил ответить дипломат.
   - Вы ошиблись, сударь, и я вынужден вас поправить. Пять лет назад вы были здесь проездом из Петербурга. - Крупье замкнул лицо в непроницаемой строгости. - Впрочем, изволим играть. Итак, вам желательно ставить на тридцать шесть?
   Он раскрутил колесо фортуны, шарик долго метался по кругу, ударившись в лунку под № 36, раздался общий возглас:
   - Rie ne va plus: № 36.
   - Сорван, - одним дыханием пронеслось в публике.
   - Банк сорван, - бесстрастно провозгласил крупье, и широким жестом он закрыл рулетку плащом черного крепа, как закрывают павшего в битве рыцаря. Это значило, что за его столом игры не будет, ибо в кассе не стало денег...
   Полынов даже не успел спросить, каков его выигрыш, когда к нему вдруг подошел служитель казино:
   - Простите, мсье. Вас просят к телефону.
   Что-то судорожно изменилось в холеном лице дипломата, он даже сделал шаг в сторону, но служитель, имевший комплекцию борца тяжелого веса, преградил ему дорогу к дверям.
   - Вас просят... срочно, - повторил он.
   - Хорошо. Откуда?
   - Из Берна... из русского посольства.
   Полынов двинулся в служебный кабинет, сопровождаемый громилой из казино. В кабинете его ожидал солидный господин, который сразу же протянул ему трубку телефона.
   - Слишком серьезный разговор, - предупредил он. В трубке раздался повелительный голос:
   - Мсье Полынов, положите оружие на стол и...
   Трубка полетела в голову солидного господина. Рука Полынова уже исчезла в кармане, но тут же была перехвачена верзилой, который покрутил выхваченным из руки револьвером.
   - Вот и все, - сказал он. - Можно вписать в протокол:
   браунинг системы "диктатор". Калибр: шесть тридцать пять. Выпущен шведской фирмой "Гускварна"...
   Солидный господин приложил к голове платок.
   - Это вы сделали напрасно, - сказал он Полынову. - Сами осложняете судьбу. Однако я не откажу себе в удовольствии представиться: комиссар бельгийской полиции дю Шатле.
   Полынов надменно выпрямился перед ним:
   - Вы меня с кем-то путаете. Могу сразу предъявить дипломатический паспорт. Я уже второй год служу в Берне вторым секретарем российского посольства. Клянусь вам честью, комиссар, произошла какая-то нелепая с вашей стороны ошибка.
   Комиссар потрогал рассеченную трубкой голову:
   - Конечно, с вашей стороны была чудовищная ошибка ограбить почтовый вагон курьерского поезда Льеж - Люксембург...
   Со звоном вылетело окно - Полынов, весь в сверкающем нимбе стекольных осколков, выпрыгнул со второго этажа. Это не произвело на дю Шатле никакого впечатления.
   - Мы это учли, - сказал он. - Внизу наши люди... Когда он спустился вниз, руки Полынова уже стянули обода наручников, его заталкивали в тюремный фургон.
   - Послушайте, - сказал он комиссару, - я прошу об одном: у меня в отеле "Вилла Дельфин" остался саквояж...
   - Э, об этом не стоит беспокоиться, - утешил его дю Шатле. - Ваш саквояж взят нами, и тех денег, что в нем обнаружены, вполне хватит расплатиться за ограбление нашего почтового вагона. Но мы еще не знаем, куда делись те денежки, что взяты вами из кассы германского банка в Познани!
   Расшатанный микст-вагон мотало на поворотах, за окном купе пролетали желтые огни городов Прованса, потом нахлынула тьма, лишь где-то очень далеко угадывалось передвижение гигантских табунов лошадей. Комиссар полиции дю Шатле просил арестованного ложиться спать, но прежде велел ему снять штаны.
   - Так вы не убежите, - сказал он...
   Полынов покорно разместился на нижней полке, а в его усталой голове пульсировал, словно метроном, банальный мотив: "Не играл бы ты, дружок, не остался б без порток..."
   - Мне вся эта история кажется забавной. Зачем мне ваш почтовый вагон, если я человек богатый и никогда в жизни не ездил в подобных "микстах", сразу за паровозом.
   К оконному стеклу жарко прилипали раскаленные искры из трубы локомотива, рвавшегося на север Европы.
   - Бросьте! - отмахнулся дю Шатле. - По прибытии в Брюссель вы расскажете мне все. И перестаньте изображать передо мною русского Талейрана, о потере которого будет скорбеть вся мыслящая Россия... Я ведь еще не спрашивал вас, кто вы такой и откуда вы свалились на попечение бельгийской полиции.
   - Не мешайте спать, - резко ответил Полынов. Он закрыл глаза, и ему виделся белый город на берегах великой русской реки. Вечером улицы наполняли визги скрежет старого ржавого железа - это купцы, подсчитав выручку, запирали дедовские замки амбаров, и разом начинали лаять собаки, которых до утра спускали с цепи. А на фоне этого патриархального декора русской провинции вырастало сказочное видение образцового гроба, который мастер-искусник украсил резьбой и всякими завитками, как кондитер украшает праздничный торт цукатами и орешками. Наконец Полынову виделся и он сам, юный лицеист, вылезающий из этого гроба, наполненного стружками. А над конторой похоронных принадлежностей пыжилась вывеска: "Мещанинъ С. В. ПРИДУРКИНЪ. У него лучшие гробы в мире..."
   Ничего не понятно! Но все прояснится потом.

2. ВЫДАТЬ ЕГО С ПОТРОХАМИ

   До создания международной полиции (ныне знаменитого ИНТЕРПОЛа) человечество еще не додумалось. Но в полицейской практике государств Европы уже существовал обычай делиться информацией о розыске преступников. Полиции любезно обменивались приметами рецидивистов, в их розыске уже применялось фотографирование, но дактилоскопия еще не завоевала должного авторитета среди криминалистов. Впрочем, в брюссельской тюрьме Полынова сфотографировали в фас и в профиль, даже взяли отпечатки пальцев. Однако полицейские архивы столиц Европы не подтвердили полыновских данных по своим картотекам. На проверку ушло немало времени, после чего дю Шатле пожелал видеть Полынова. На этот раз комиссар полиции выглядел явно озабоченным:
   - Что вы делали в швейцарском Монтре?
   - Когда?
   - Весною этого года...
   Полынов прежде как следует обдумал ответ:
   - Я догадываюсь, почему вы спросили меня о Монтре... Да, там была уличная перестрелка, в которой оказался замешан какой-то русский. Но я ведь не русский, а выдавал себя за чиновника царского посольства для собственного удобства.
   Дю Шатле, кажется, начинал устраивать и такой вариант легенды. Он угостил Полынова отличной сигарой.
   - В конце-то концов, - сказал он, - правительству моего короля ваша судьба глубоко безразлична. Престиж бельгийской полиции не пострадает, если вы избежите когтей нашего кодекса. Тем более что содержимое вашего саквояжа уже полностью возместило потери того почтового вагона...
   - К которому я не имею никакого отношения!
   - Ладно, ладно, - примирительно проворчал комиссар. - Не старайтесь меня профанировать. Мы, бельгийцы, придерживаемся в Европе добрых отношений со всеми странами, и нам совсем не хотелось бы вызывать лишнее раздражение Берлина.
   - Не понял вас, господин комиссар.
   - Сейчас поймете. Эта прошлогодняя история с налетом на банк в Лодзи берлинским криминалистам кажется связанной с ограблением частного банка в Познани... А - вам?
   Полынов неуверенно хмыкнул.
   - Напрасно изображаете равнодушие, - заметил дю Шатле. - Вам предстоит потерять его, если узнаете, что берлинский полицай-президиум потребовал вашей выдачи - как рецидивиста, свершившего преступление в Германии, и мне жаль вас, - сказал комиссар, - ибо на Александерплац вас ждут серьезные испытания.
   На этот раз Полынов путешествовал не в "миксте", а в немецком вагоне для арестантов, втиснутый в клетку, как опасный зверь. Берлина он так и не увидел, прямо из вагона перемещенный в тюремный фургон, а из фургона был сразу же пересажен в камеру. Возле двери этой камеры Полынов невольно остановился, задержав внимание на ее нумерации.
   - Тридцать шестая? - удивился он. - Уж не расплата ли за игру в рулетку? Впрочем, я не рассчитывал на ваш юмор.
   Свирепый удар кулаком в затылок обрушил его на асфальтовый пол, отполированный до нестерпимого блеска. Полынов оказался в знаменитой тюрьме Моабит, где очень высоко оценивали чистосердечное признание, не беспокоясь о том, какими способами это признание достигается от человека... Поднявшись с пола, Полынов вытер кровь с разбитого лица.
   - Ставлю на тридцать шесть! - прошептал он себе. - А иначе и не стоит играть... Только бы не забыть этот дурацкий номер счета в банке Гонконга: XVC-23847/A-835...
   После месяца допросов он был уже развалиной, и никто бы не признал в нем того импозантного господина, который выдавал себя за процветающего дипломата. Вместо лица образовалась разбухшая маска, губы едва двигались, а нестерпимая боль в ребрах не давала ему выспаться. Наконец следователь Шолль отбил ему почки, и однажды Полынов с ужасом заметил, что в его моче появилась кровь... Соседние камеры занимали два уголовника, которые, сочувствуя Полынову, надоумили его:
   - Вас очень скоро доведут до крайности, потому лучше сознаться. Только не вздумайте объявлять голодовку, в Моабите таких нежностей не понимают. На пятый день вам загонят под хвост такой питательный зонд, что вы согласитесь жрать даже поджаренное дерьмо, поданное вам на сковородке.
   - Мне не в чем сознаваться, - ответил Полынов.
   - В этом случае выгоднее для здоровья придумать себе любое преступление, лишь бы избавиться от криминальных услуг Александерплаца... Вы, кстати, мало похожи на немца. Не лучше ли вам сразу потребовать выдачи на родину?
   - Боюсь, что на родине я буду сразу повешен.
   - Тогда... желаем сохранить мужество!
   Следователь Шолль топтал Полынова ногами:
   - Нам плевать на тот льежский вагон и на все, что случилось в русской Лодзи! Но мы должны знать, куда ты подевал наши деньги из познанского банка? Так отвечай, отвечай, отвечай...
   Уставая бить Полынова, он потом говорил ему:
   - Мне уже надоела возня с вами. Не забывайте, что улики против вас не требуют дополнений. Страховочные "цугалтунги" в сейфах банков как в Лодзи, так и в Познани были обезврежены одинаковым приемом. Бельгийский комиссар дю Шатле оказался столь расположен к нам, что переслал из вашего саквояжа... нет, не деньги! Мы получили от него набор инструментов, которым вы открывали сейфы, а все эти отмычки явно русского происхождения. Так я еще раз спрашиваю - кто вы?
   Полынов вдруг страшно разрыдался. Кажется, начинался кризис, и Шолль, подойдя к нему, плачущему, постукивая его пальцем по плечу, внушал как педагог раскаявшемуся ученику:
   - Мы догадываемся, что вы - поляк или русский. Но вы никак не должны надеяться, что газета "Форвертс" обеспокоится вашей судьбой. В глазах немецких политиков вы всегда будете оставаться только грабителем, презренным вором, недостойным даже примитивной жалости обывателя... Если у вас в России привыкли взрывать, убивать и грабить, то здесь, в старой добропорядочной Германии, этот номер не пройдет... Назовите себя!
   - Я ничего не знаю. Мне очень нехорошо.
   - Из какой ты страны, вонючая сволочь?
   - Я ничего не помню, - отвечал Полынов рыдая... Шолль бил его по голове тяжелым пресс-папье.
   - Пойми! - доказывал он. - То, что случилось в Бельгии с этим экспрессом, нас мало волнует. Зато мы должны заверить нашу общественность, что преступление в Познани раскрыто, а преступник понес наказание... Ну? Пять лет тюрьмы... ты слышишь? Всего-то пять лет! Обещаю из Моабита перевести тебя в Мюнхенскую тюрьму. Отличная жратва. Вентиляция в камерах. Прогулки и переписка. Говори же... ну? Говори, говори, говори!
   - Меня в Познани никто не видел, - отвечал Полынов...
   Комиссаром по криминальным делам в Берлине был граф фон Арним - холеный аристократ, внешне напоминающий британского милорда. Невозмутимо он выслушал доклад следователя Шолля:
   - С этим упрямым идиотом, мне думается, дело гораздо серьезнее, нежели с обычным взломщиком. Очевидно, у него имеются основательные причины для того, чтобы молчать о себе. Сейчас он уже полностью падшая личность, часто плачет на допросах и остается силен только в одном - в своем молчании.
   - У вас сложились какие-либо выводы? - спросил граф.
   - Подозрения! Я подозреваю, что это... провокатор, каких департамент тайной полиции Петербурга немало содержит в городах Европы для наблюдения за эмигрантами-революционерами. Но, кажется, он решил подзаработать на уголовщине, а теперь, пойманный, страшится разоблачения. Не здесь ли причина его упорного запирательства на допросах и ссылки на потерю памяти?
   Граф фон Арним через окно оглядел Александерплац, где ерзали на повороте трамваи, спешили по своим обычным делам берлинцы, а дамы придерживали в руках края своих юбок, чтобы не подметать ими панели. Граф задернул на окне плотную штору.
   - Не спорю, - было им сказано, - тут что-то есть... Сегодня я как раз ужинаю в "Альтоне" с господином Гартингом и надеюсь: он поможет нам разобраться в этом случае. Но, если он русский, как вы полагаете, нам предстоит выдать его на расправу в Санкт-Петербург... со всеми его отбитыми потрохами!
   Гартинг в ту пору возглавлял работу царской "охранки" в Берлине, за что и получил недавно от кайзера орден Красного Орла. Гартинг согласился повидать преступника, чтобы рассеять сомнения своих германских коллег по ремеслу.
   Свидание состоялось в камере для адвокатов.
   - Нет, я не адвокат, - заявил Гартинг. - Я представляю солидную "Армендирекцион", попечительство о бедных не только в больницах Берлина, но и в тюрьмах. Насколько нам известно, у вас нет ближайших родственников в Германии, но мы крайне заинтересованы в их розыске, дабы помочь вам...
   - Не старайтесь схватить меня за язык, - сразу пресек его Полынов. - Я плевать хотел на все ваши попечительства! А родственников у меня - как у серого волка в темном лесу...
   Гартинг потом говорил фон Арниму:
   - Нет, эта лошадка не из нашей конюшни, и под каким седлом она скачет - неизвестно. Скорее технически образованный взломщик, каких в Европе немало... Не исключено, - добавил Гартинг, - что лодзинские пэпээсовцы попросту наняли его для экса, чтобы он исполнил ту работу, на которую сами они не способны...
   Полынов словно подслушал это мнение Гартинга, настойчиво требуя вызова к следователю. Шолль, конечно, не отказал ему в свидании, догадываясь, что дело идет к концу.
   - Не хватит ли нам заниматься болтовней? Мне, честно говоря, давно жаль того гороха, который ты пожираешь с казенной похлебкой. Выдворить тебя из Германии ко всем чертям - вот лучший способ избавиться от лишних бумаг, и на этом давай дело закроем. Называй страну, которая произвела тебя...
   Полынов сказал, что решил сознаться:
   - Да, я - русский, и прошу выдать меня России, где, я рассчитываю, со мной разберутся лучше, нежели в Берлине.
   - Давно бы так! - обрадовался Шолль. - Тем более между нашим кайзером и вашим царем имеется благородная договоренность о выдаче преступников. Мы просто не успеваем перекидывать через шлагбаум ваших социалистов...
   Полынов - неожиданно! - проявил знание международного права, гласившего, что выдача преступника возможна лишь в том случае, "если деяние является наказуемым по уголовным законам как того государства, от которого требуется выдача, так и того государства, которое требует его выдачи".
   - Отчасти я знаком с этим вопросом... как дипломат! - криво усмехнулся Полынов. - Хорошо извещен о решении королевской комиссии Англии от 1878 года, приходилось листать и Оксфордскую резолюцию о выдаче беглых преступников. Юридическая неразбериха начинается именно с того момента, когда уголовное преступление пытаются отделить от политического. Памятуя об ответственности, я снимаю с себя всякие подозрения в принадлежности к политике, желая осчастливить свое отечество возвращением лишь в амплуа уголовного преступника.
   Следователю пришлось здорово удивиться:
   - Послушайте, кто вы такой? Черт вас побери, но я впервые встречаю грабителя, который бы цитировал мне статьи международного права... Назовитесь хоть сейчас - кто вы такой?
   Полынов в ответ слегка поклонился:
   - Вы уже добились от меня признания в том, что я русский подданный. Так оставьте же для царской полиции большое удовольствие - установить мою личность.
   - Хорошо, - призадумался Шолль. - Но я желал бы, чтобы у вас о нашей криминаль-полиции сохранились самые приятные воспоминания.
   - В этом не сомневайтесь, - обещал ему Полынов.
   Следователь, кажется, не проникся его юмором:
   - Думаю, в России вас обработают еще лучше нас...
   На запасных путях пограничной станции Вержболово немецкая криминаль-полиция передала его русской полиции. Снова тюремный вагон с решеткою на окне, но теперь в окне виделось совсем иное: вместо распластанных, как простыни, гладких шоссе пролегали жалкие проселки, вместо кирпичных домов сельских бауэров кособочились под дождями жалкие избенки. И над древними погостами усопших предков кружило черное воронье...
   В двери вагонной камеры откинулось окошко, выглянуло круглое лицо солдата, он поставил кружку с чаем и хлеб.
   - Ты, мил человек, не за политику ли страдаешь?
   - Нет. Я кассы брал. Со взломом.
   - Хорошо ли это - чужое у людей отымать?
   - Затем и поехал в Европу, чтобы своих не обидеть.
   - Тебя зачем в Питер-то везут?.
   - Вешать.
   - Чаво-чаво?
   - Повесят, говорю. За шею, как водится.
   - Так надо бы у немцев остаться. Они, чай, добрее.
   - Все, брат, добренькие, пока сундуков их не тронешь. Тут политика простая: мое - свое, твое - не мое.
   - И я так думаю, - сказал солдат. - Ты мое тока тронь, я тебе таких фонарей наставлю, что и ночью светло покажется...
   Поезд, наращивая скорость, лихорадочно поглощал нелюдимые пространства, и кружило над погостами воронье. "Banko, banko, banko", - отстукивали колеса, а в памяти Полынова навсегда утвердился загадочный № XVC-23847/ А-835.
   ...Вацек не ошибался: этот человек способен на все!

3. В СЛАДКОМ ДЫМУ ОТЕЧЕСТВА

   Молодой штаб-ротмистр Щелкалов встретил его в кабинете, стоя спиною к черному вечернему окну, в квадрате которого соблазнительно пылали фееричные огни Петербурга.
   - Поздравляю с прибытием, - начал жандарм приветливо. - Как помнится всем из гимназической хрестоматии, "и дым отечества нам сладок и приятен". Итак, вы снова в любезных сердцу краях, а посему стесняться вам уже нечего. Конечно, вы ехали сюда, заранее решив, что говорить с нами не станете... Ведь так?
   - Примерно так, - не возражал Полынов. Щелкалов уселся в кресле, спросив душевно:
   - Между нами. Как там условия в Моабите?
   - Дрянные. Много бьют и мало кормят.
   - А в наших "Крестах"?
   - Лучше. Но похоже на монастырь для грешников.
   - Что делать? Пенитенциарная система. Испытание человека одиночеством. Вас оно не слишком угнетает?
   - Да нет. Спасибо. Я люблю одиночество.
   - А почему любите, позволю спросить вас?
   - По моему мнению, человек бывает сильным, когда становится одинок. Одиночка отвечает только за себя. В толпе же индивидуум обречен жить мнением толпы... стада! А лучшие мысли все-таки рождаются в трагическом одиночестве.
   Щелкалов не стал ломать голову над сказанным ему:
   - В некоторой степени все это отрыжка ницшеанства. Правда, я не большой знаток всяких там философий. Но кое-что, признаться, почитывал... Хотя бы по долгу службы. Можно я буду называть вас по имени-отчеству? Кажется, Глеб Викторович?
   - А мне все равно. И вам тоже. Вы ведь, господин штаб-ротмистр, сами догадываетесь, что это мое фиктивное имя.
   - Может, представитесь подлинным? Я, как следователь, обязан выяснить, кто вы такой... Наверное, социалист? Эта фраза привела Полынова в игривое настроение:
   - Избавьте! Социалисты желали бы создать такой государственный строй, при котором я буду для них попросту вреден, и таких, как я, они постараются сразу уничтожить.
   - Согласен, - кивнул Щелкалов. - Но существует немало оттенков общего недовольства: безначальцы, махаевцы, анархисты и прочая "богема революций". Достаточно вспомнить взрыв ресторана "Бристоль" в Варшаве, взрыв бомбы в одесском кафе Либмана... Случайно не догадываетесь, чья это работа?
   - Вы меня в свою работу не впутывайте, - твердо произнес Полынов. - Да, я знаком с учением анархизма, но целиком эмансипирован от какого-либо партийного контроля. По натуре я крайний индивидуалист и не только государство, но даже семью считаю уздой для каждого свободного человека. Поверьте, что нет еще такой женщины, которая могла бы повести меня за собой.
   - Угадываю штирнеровские мотивы с его постулатами священного эгоизма... Ваше образование? - вдруг резко спросил Щелкалов.
   - Я самоучка, - отметил Полынов.
   - Определите поточнее свое политическое лицо.
   - У меня лицо благородного уголовника с тенденциями полного раскрепощения свободной и независимой личности.
   - Удобная позиция! - сказал Щелкалов со смехом. - Обчистили банк по идейным соображениям, а денежки остались эмансипированы от партийного контроля... Вернемся к делу. Я не верю в Иванов, не помнящих родства. Как мне называть вас?
   - Не лучше ли остановиться на том имени, под которым я был задержан бельгийской полицией? Впрочем, я все уже выблевал из себя в Берлине, а дома я блевать не желаю.
   Щелкалов водрузил длань на пухлое досье:
   - Но по этим вот документам, присланным с Александерплац, из вас с трудом выдавили признание в национальности. Давайте не спеша разберемся в том, что произошло. Вас взяли за рулеткой, когда вы пожелали одним махом увеличить свои капиталы. Скажите, что двигало вами тогда? Для каких целей вы готовили это немалое состояние? Вы... молчите?
   Полынов напряженно вздохнул:
   - Я, конечно, глупо попался. Мне надо бы махнуть в Канаду или затеряться в Австралии, а я, как наивный глупец, полез прямо в Монте-Карло... Чего я там не видел, спрашивается?
   - Вы не ответили на мой вопрос, а ведь он по существу дела, - напомнил Щелкалов. - Если вы добывали деньги, чтобы разъезжать по курортам, кутить с красивыми женщинами и наслаждаться - это статья чисто уголовная. Но, если вы шли на смертельный риск, дабы добыть средства для какой-либо революционной партии, - тут статья другая, и вы предстанете передо мною в иной ипостаси. Отчего меняется и мера наказания...
   Ответ Полынова прозвучал иносказательно:
   - У каждого из дьяволов есть собственный ад, и в этот личный ад не посмеет войти даже Вельзевул!
   - Я все-таки склонен думать о ваших лучших намерениях - настаивал Щелкалов. - Согласитесь, что эксы дискредитируют революции, заодно оправдывая в глазах обывателя все суровые репрессии правительства против революционеров.
   - Логично, - согласился Полынов. - Но ко мне логика вашего жандармского мышления никак не относится.
   - Из этого ответа я понял, что вам сейчас выгоднее остаться в облике взломщика, нежели предстать перед судом идейным человеком... Я не ошибся? - тонко подметил штаб-ротмистр.
   Полынова даже передернуло.
   - Оставим это! - раздраженно выкрикнул он. - Беру на себя почтовый вагон льежского экспресса, и этого достаточно.
   Щелкалов нагнулся и достал из-под стола саквояж, из которого принялся вынимать воровские инструменты - они были на диво блестящими и отточенными, подобно хирургическим.
   - Хорошо. От статьи политической возвращаемся к уголовной, и здесь я вынужден признать, что вы работали как опытный профессионал. С почтовым вагоном все ясно. Познань мы пока оставим в покое, как чужой для нас город... Но... Лодзь?
   Полынов вдруг торопливо заговорил:
   - Вы правы, лучше не касаться политики. Да, я принимал участие в налете на Коммерческий банк Лодзи, но, поверьте, никакого отношения к тамошним революционерам не имел. Просто они наняли меня как опытного взломщика для вскрытия сейфа, обещая мне три процента со взятой с кассы банка суммы.
   - И после того, как эта касса банка вами была вскрыта, вы взяли все сто процентов выручки и скрылись?
   - Не дурак же я, чтобы соваться в общий зал, где косили публику, как траву. А этих пэпээсовцев я, клянусь, знать не знаю, я даже лиц-то их не запомнил...
   Щелкалов подумал и вдруг развеселился:
   - Слушайте, вы случайно не ярославский ли?
   - Почему вы так решили? - испуганно спросил Полынов.
   - По выговору. На сегодня закончим... Полынов поднялся и направился к дверям. Прямо в спину ему, уходящему, жандарм врезал одно лишь слово, но такое убийственное, словно всадил острый нож под лопатку:
   - Инженер!
   Полынов, уже берясь за ручку дверей, повернулся:
   - Простите, это вы мне?
   - Вам, вам, вам, - говорил Щелкалов, подходя к нему. - Не хватит ли врать? Или вам казалось, что после Брюсселя и Александерплац вам уже все нипочем? А здесь сидят русские придурки, которых вы обведете вокруг пальца. Я вытрясу из вас душу, но дознаюсь до истины. Вы там, в банке, оставили труп своего товарища. Да мы кое-кого уже взяли. Повесим! Так что не обессудьте, если веревка коснется и вашей шеи...
   Вернувшись к столу, штаб-ротмистр наскоро записал на отрывном календаре: "Холодная жестокость. Изворотлив, аки гад подколодный. Первое впечатление даже хорошее, но оно испорчено противным взглядом. Впрочем, такие вот негодяи, очевидно, всегда нравятся женщинам - именно чистым и непорочным..."
   Департамент полиции недавно возглавил Алексей Александрович Лопухин, человек умный и решительный (позже он передал революционерам данные о провокаторах, работавших в их подполье, был изгнан со службы, публично ошельмован и сослан, а закончил свою жизнь банковским служащим в СССР).
   Через стекла пенсне Лопухин взирал на Щелкалова.
   - Что за ерунда! - фыркнул он. - Убежденный человек идет на экс, рискуя башкой, а когда банк взят, удирает с наличными, как последний жулик... Выяснили, кто он такой?
   - Молчит, будто проклятый, и боюсь, что в этом вопросе он всегда будет уходить от ответа. Попробую поднять архивы прошлых лет департамента, - обещал Щелкалов, - может, что-то и проявится существенное с этой "Железной Маской".
   Поразмыслив, штаб-ротмистр навестил тюрьму "Кресты" на Выборгской стороне Петербурга, переговорил со старшим надзирателем, выведывая у него о настроении Полынова.
   - Особенно ничего не замечено. Претензий не заявлял. Характер спокойный. От прогулок иногда отказывается, а гуляет подалее от политических. Вроде бы он сторонится их...
   Щелкалов просил отвести его в камеру Полынова:
   - В этой же камере когда-то уже сидел некто, который, подобно вам, желал остаться неизвестным. Он даже купил себе канарейку, чтобы она услаждала его духовное томление. Знаете ли вы, чем он расплатился за свое молчание?
   - Чем?
   - Мы просто сгноили его в одиночке. Не хочешь называть себя - ну и черт с тобой - подыхай, если тебе так хочется. Ваше счастье, что полицию возглавил Лопухин, и он человек гуманных воззрений, не пожелает оставаться в истории вроде Малюты Скуратова, а вам я не советую оставаться самозванцем.
   - Ну, - откликнулся Полынов, - если я и Дмитрий Самозванец, то, поверьте, не из захудалого рода дворян Отрепьевых...
   Щелкалов вечером позвонил в "Кресты":
   - Доложите, каково было состояние моего подследственного после того, как я визитировал его в одиночной камере.
   - Он вдруг развеселился и просил купить канарейку...
   Щелкалов вскоре вошел к Лопухину с очередным докладом:
   - Кажется, я ухватился за хвостик этой веревки. Как вам известно, при экспроприации в Лодзи был некто по кличке "Инженер". Теперь, перерыв архивы полиции, я обнаружил, что пять лет назад в "Крестах" сидел тоже некто...
   - Кто же именно? - вопросил Лопухин.
   - В столичном свете он был известен под именем Ивана Агапитовича Боднарского, а среди приятелей просто Инженер.
   - Любопытно. Дальше!
   - Боднарский приехал в Санкт-Петербург из какой-то провинции, владел языками, имел отличные манеры, пользовался большим успехом у женщин. Из рассказов же его получалось так, что он хорошо знает всю Европу, не раз бывал в Южной Азии и даже во французском или испанском Алжире...
   - Дальше!
   - В столице он держал частную техническую контору под вывеской "Чертежная", но брался за любое дело - вплоть до изготовления секретных замков и казенных штемпелей. Успех в обществе помог ему выйти в чин коллежского асессора.
   - Дальше!
   - На этом волшебная феерия закончилась. Известно лишь, что Боднарский оказался самозванцем. Никакого технического образования не имел. Но следствие так и не дозналось, откуда он взялся и каково его подлинное имя. В деле сохранились сомнительные догадки, что мать его, кажется, полячка из Гродно, урожденная пани Целиковская... Но это тоже предположение.
   - Слишком много версий и ничего определенного, - сказал Лопухин. - А куда же этот самородок делся?
   - Бежал с помощью уголовников. Но в делах по эксам мелькают клички: "Инженер", "Король", "Пан" и "Рулет".
   Лопухин долго протирал стекла пенсне:
   - Если это и роман, то должна быть сноска петитом, как указывают в журналах: "продолжение следует".
   - Продолжение следует! Столичный доктор Бертенсон однажды повстречал Боднарского в Монте-Карло, где Инженер играл. Причем, как вспоминал Бертенсон, он ставил сразу на тридцать шесть, чего нормальный человек никогда делать не станет.
   - Как сказать, - поежился в кресле Лопухин. - Может, на тридцать шесть и ставят самые нормальные... Все равно с этим пора кончать! Завтра я сам поговорю с ним!
   Встреча состоялась, и Алексей Александрович даже не предложил узнику сесть, оставив его стоять посреди кабинета.
   - Я не спрашиваю вас, почему вы впали в крайности уголовщины. Мне уже наплевать, кто вы - самозваный инженер Боднарский или же самозваный дипломат Полынов... Вопрос о вашей судьбе отлично разрешает статья девятьсот пятьдесят четвертая Уложения о наказаниях Российской империи, карающая за сокрытие имени, природного звания и места жительства.
   - Благодарю - не ожидал! - усмехнулся Полынов.
   - Не спешите благодарить, - ответил Лопухин. - В совокупности с этой статьей дарим вам статью, карающую грабительство со взломом. В общем итоге это составит наказание не в четыре, а уже в пятнадцать лет каторжных работ.
   Полынов сказал, что у него есть просьба:
   - Я согласен и на пятнадцать лет каторги, только избавьте меня от общения с политическими, болтовни которых о свободе, равенстве и братстве я органически не выношу.
   Лопухин правильно рассудил, что у этого человека имеются серьезные причины избегать встреч с политическими ссыльными даже на каторге. Он поиграл портсигаром и сказал:
   - Вашу просьбу исполню: вы будете сосланы туда, где политических считанные единицы. Сахалин - вот это место!
   Щелкалов распорядился заковать Полынова в кандалы:
   - Готовя салат, не следует забывать об уксусе.
   - Вы правы, - ответил ему Полынов. - Но вы забыли, что любой вкуснейший салат можно испортить избытком уксуса...
   Его заковывали перед отправкой в Одессу, но при этом Полынов хитрым "вольтом" сунул кузнецу сорок рублей.
   - Чтобы на штифтах, - тихо шепнул он ему. Тюремный кузнец, получив взятку, не стал заклепывать кандалы, а скрепил их штифтами, которые при случае легко вынуть, чтобы избавиться от кандалов. Но сделаны эти штифты были столь искусно, что выглядели очень прочными заклепками.
   - Ты куда? - спросил кузнец, закончив работу.
   - На Сахалин.
   - Наплачешься там.
   - Ничего. Люди везде живут.
   - Ну, валяй с богом... живи!
   Из допросов Полынов понял, что "боевка" Вацека разгромлена, а на Сахалине "политические" вряд ли его знают. Там он не встретит ни Юзефа Пилсудского, ни тем более Глогера...

4. РУССКИЙ "ВЕЛИКИЙ ТРЕК"

   Если у американцев был Дикий Запад, то у нас был Дикий Восток, и наш российский "великий трек" к Тихому океану выглядел опаснее и намного длиннее "великого трека" Америки, которая однажды, громыхая фургонами, устремилась к выжженным прериям западных штатов. За исторически краткий срок русские прошли всю Сибирь, освоили Колыму, Курилы и Камчатку, перемахнули океан под парусом и на веслах, стали соседями краснокожих на Аляске, граничили с испанскими владениями в Калифорнии...
   Да, это был воистину "великий трек"!
   Иностранцы не отрицают величия подвига русских землепроходцев, которые со времен Ермака быстро достигли тех мест, где сейчас буйно пульсирует жизнь американского Сан-Франциско. Оксфордский профессор Джон Бейкер писал, что "продвижение русских через Сибирь в течение XVII века шло с ошеломляющей быстротой... на долю этого безвестного воинства достался такой подвиг, который навсегда останется памятником его мужеству и предприимчивости, равного, которому не совершил никакой другой европейский народ". Но остров Сахалин, лежащий, казалось бы, совсем рядом с Россией, мы, русские, освоили гораздо позже, нежели Аляску, Камчатку, Курилы и Калифорнию...
   Наши далекие предки не сомневались в том, что Сахалин является островом, отделенным от материка узким проливом. Но карты старых времен затерялись (или были похищены), в Европе сложилось мнение, будто Сахалин - полуостров, и ученые Петербурга поверили в это. Знаменитый мореплаватель Лаперуз своим авторитетом утвердил невежество в географии, и только подвиг моряков Геннадия Невельского рассеял туман роковых заблуждений над кошмарною узостью Татарского пролива.
   Впрочем, такое название - тоже ошибка! Отделяющий Сахалин от материка, этот пролив никакого отношения к татарам не имеет. Европа долгое время считала, что где-то у черта на куличках, далеко за Сибирью, процветает легендарная страна "Татария", и Лаперуз, веривший в эту мифическую страну, так и назвал пролив - Татарским. Правда, история позже внесла незначительную поправку: самое узкое место Татарского пролива нарекли проливом Невельского. Нас уже не смущает, почему на картах Дальнего Востока встречаются названия, странные для русского слуха. Когда Лаперуз проплывал мимо черного мыса (где позже светил кораблям маяк "Жонкьер"), он воскликнул, обращаясь к спутнику:
   - Мичман де ла Жонкьер, вот мыс вашего имени...
   Напротив Сахалина он отыскал удобную бухту.
   - Лейтенант де Кастри, вот залив вашего имени... Мы привыкли к этим названиям и не станем менять их, как не меняем и названий тех мест, какие давал Невельский - по именам офицеров своего корабля. Само же слово "Сахалин" - маньчжурское, так называли безлюдный островок, никакого отношения к нашему Сахалину не имеющий. Кому же принадлежала эта странная земля? В документах XVII века маньчжурской династии Цин, правившей в Китае, Сахалин не упоминается в числе китайских владений. Японцы же иногда приплывали на Сахалин, но только летом, а зимовать возвращались на теплую родину. Сахалин населяли гиляки (нивхи), орочоны и айны. Со слов этих аборигенов было известно, что в далекие времена средь них уже проживали русские. Туземцы даже сохранили листок из Псалтыря, на полях которого были перечислены в поминание православные имена: Иван, Данила, Петр, Сергей, Василий. Спутники Невельского нашли на Сахалине селения, в жителях которых внешний облик, язык и повадки, даже предметы быта чем-то напоминали родное - русское. Аборигены не отрицали, что их предки еще в древности породнились с русскими, пришедшими "Вон оттуда!" - и показывали руками на запад...
   Айны называли японцев словом "сизам". Русским морякам они рассказывали: "Сизам спит, айно работает, айно не хотел работать - сизам его больно бил". Изредка в лесах встречались японские амбары, набитые ценными мехами, награбленными у местных жителей, на дверях висели замки, честность же гиляков и айнов была такова, что замок мог ржаветь годами, и никто его даже не тронул. В 1852 году на Сахалине побывал лейтенант Н. К. Бошняк и обнаружил там несколько выходов угля.
   В 1857 году был заложен на Сахалине первый пост - Дуэ, началась добыча каменного угля для нужд русского флота. Отношение к природе на Сахалине было тогда самое хищническое, древние леса постоянно трещали пожарами, а жители острова даже не обращали на них внимания, говоря так:
   - Велика ль беда? Догорит до речки и сам потухнет...
   В царствование Александра II назрели две насущные проблемы, казалось, неразрешимые: отсутствие свободных земель, отчего в народе возникала бескормица, и нехватка тюрем, где узники спали буквально друг на друге. Министры докладывали императору:
   - Тюремный вопрос в России - один из насущных вопросов современной жизни. Если остроги в Сибири уже перегружены арестантами, то никак не лучше положение и в каторжных тюрьмах европейской части империи. Нельзя, чтобы торжественный фасад великой державы открывался тюремными воротами. Требуется решение, дабы в корне изменить эту позорную и неприглядную ситуацию...
   Вот тогда-то взоры сановников обратились к далекому Сахалину, и вскоре сложилось официальное мнение:
   - О чем долго говорить? - рассуждали в сенате. - Французы заселили Новую Каледонию преступниками - и теперь там живут как у Христа за пазухой. Англичане всех своих жуликов выслали без лишних разговоров в Австралию - и теперь там возникла богатейшая колония, кормящая ту же Англию... Разве мы не можем повторить сей опыт на примере нашего Сахалина?
   В 1869 году с кораблей сошли на берег острова первые каторжане, и, если верить очевидцам, многие из них горько рыдали, увидев, куда они попали. Но вместе с каторжанами заливались слезами и конвойные солдаты, их охранявшие... Чехов, подплывая к Сахалину, тоже испытал щемящее чувство тревоги, ностальгии, отчасти даже страха. В самом деле - картина была жуткая. Силуэты мрачных гор окутывал дым; где-то поверху, вровень с небесами, клокотали языки пламени от лесных пожаров; свет маяка едва проницал этот ад, а гигантские киты, плавая неподалеку, выбрасывали струи парящих фонтанов, кувыркаясь в море, как доисторические чудища. Но если было неуютно даже писателю Чехову, то каково было видеть эту картину каторжанам, которым предстояло здесь жить и умирать? Не тогда ли и сложились их знаменитые поговорки о Сахалине: "Вокруг море, а посередке - горе, вокруг вода, а внутри - беда..."
   И если раньше в народе с ужасом произносили слова - Шилка, Акатуй, Нерчинск, Якутка, так теперь на Сахалине с содроганием говорили - Дуэ, Арково, Онор, Дербинка - это названия тюрем, вокруг которых быстро разрастались людские селения.
   Но еще до появления каторжан на остров прибыли первые колонисты-добровольцы - вольные поселенцы, соблазненные обилием нетронутой земли, где нет исправника, нет и помещика. Эти наивные бедняги пришли сюда созидать новую жизнь - с детишками и женами, с сундуками и барахлом, им обещали каждому по корове, по мешку зерна, чтобы могли засеять первое поле. Судьба их оказалась трагической! Людей высадили с корабля не там, где следовало, им пришлось прорубать просеку в тайге, чтобы добраться до своих "выселок". Повалил снег, ударили морозы, зерна им не дали. Кресты над могилами детей и женщин, выросшие вдоль этой просеки, отметили путь к свободе и сытости. Проведя зиму в землянках, колонисты по весне тронулись назад - жаловаться начальству, но их погнали обратно в тайгу.
   - Что за жисть! - горевали они. - Из деревни нас выживают медведи да варнаки с ножиками, а из городов начальство гонит. Куды ж нам теперича? Али помирать? Спать ложишься, так не знаешь, встанешь ли живым? Скотинку боязно на выпас выпущать - прирежут и сожрут нехристи окаянные...
   Эти поселенцы всегда жаловались на оторванность от родины, на грабежи и убийства, но не могли скрыть восторга от земельной свободы, от изобилия в реках рыбы, а в лесах всякой живности. Но уже начиналась иная колонизация - насильственная! Там, где рельсы железных дорог России кончались, каторжных сгоняли в неряшливые колонны и гнали пешком через всю Сибирь, пока не дотащат ноги до берегов Тихого океана. В конце трехлетнего пути ослабевших везли уже на телегах; в гуще озлобленных людей зачиналось новое потомство; тут же, под кустами, рожали детей, на привалах резались ножиками, воровали друг у друга последние куски хлеба. Допотопные баржи выплескивали на берег Сахалина голодную толпу оборванцев с ошметками обуви на ногах, которые ненавидели Сахалин с того самого момента, как они разглядели его в пасмурной синеве моря.
   В 1875 году Сахалин был признан законным владением России. С этого времени Сахалин спешно застраивался новыми тюрьмами, а полицейская бюрократия уже не могла справиться с огромной массой оголтелых преступников. Свистели в руках палачей плети, виселицы работали, кладбища росли, леса горели, звери разбегались, за бутылку спирта убивали. Россия и народ русский боялись Сахалина, как чумы, и осужденные на каторгу Сахалина часто калечили себя - только бы избавиться от ссылки. В ту пору даже смертная казнь казалась более легким наказанием...
   Каторжный труд был рассчитан на истребление людей. Чтобы избавиться от непосильных работ, арестанты в зимние ночи высовывали через форточки руки, желая их отморозить, хлестали себя по голым телам жесткими щетками, дабы имитировать подозрительные сыпи на коже, настаивали чай или водку на махорке, после чего тряслись, как паралитики, а потом умирали. Каторга готовила могилы заранее - сотнями сразу, чтобы потом не возиться с каждым покойником отдельно, некрашеные гробы тяжко плюхались в болотную воду. Наконец люди на Сахалине часто сходили с ума, и на острове пришлось завести дом для умалишенных.
   Нет уж, скажу я вам: ни Каледония, ни Австралия, ни даже зловещая Кайенна не могли идти ни в какое сравнение с Сахалином, из которого в Петербурге мечтали создать "райский уголок". Правда, и среди каторжан находились честные труженики, образованные люди, а среди приезжих попадались романтики, вроде агронома Мицули, видевшего в Сахалине богатую почву для разведения колоссальных плодов, каких уже не могла породить истощенная почва Европы. Но все это были одиночки, они погибали в условиях каторги, умертвлявшей в людях все доброе, все живое...
   - Да уже лучше виселица или погост, - говорили каторжане - нежели я тут за пайку хлеба горбатиться стану!
   В 1881 году, недалеко от рудников Дуэ, вырос и оформился административный центр острова - Александровск, который местные остряки прозвали "сахалинским Парижем".
   Тогда же из Владивостока протянули по дну океана телеграфный кабель до Александровска, и теперь военные губернаторы Сахалина обрели возможность лично требовать от великой матери-России того, в чем больше всего нуждалась Сахалинская каторга:
   - Хлеба! Когда пришлете транспорт с мукой? Поймите же, что ссыльнопоселенцы, уже освобожденные из тюрем, теперь толпами возвращаются обратно в тюрьмы... Да, да, я не шучу! Жить в тюрьме им кажется слаще свободы, ибо в тюрьме, худо-бедно, но миску баланды все равно получит. А на Сахалине он продал все, что имел. Иные продают своих жен, а матери торгуют дочерьми... Да я же не выдумываю вам сказки про белого бычка! Или вы сами не знаете, что такое каторга?..
   Смертность людей, идущих по этапу через Сибирь, была столь велика, что впредь решили отправлять партии каторжан морем. Отправка на языке каторжан называлась "сплавом". На каждый год приходилось два "сплава": весенний - для преступников мужчин, осенний - для преступниц женщин. Доставка арестантов на Сахалин была поручена кораблям Добровольного флота с военными командами, которые принимали свой груз в Одессе... Наверное, тогда-то и возникла эта отчаянно-залихватская песня:

Прощай, моя Одесса,
веселый карантин.
Мы завтра уплываем
на остров Сахалин...
 
 
5. МЫ ЗАВТРА УПЛЫВАЕМ...

   Одессу наполнял тонкий аромат апельсинов из Яффы, жареных каштанов, завезенных из Сицилии, в саду Форкатти оркестр беспечально наигрывал мотивы из опер Доницетти. Приезжие навещали французскую ресторацию на Екатерининской улице в доме Бродских, где за один рубль каждому подносили шесть блюд, чашку турецкого кофе и полбутылки вина.
   С начала весны в недорогом номере гостиницы "Лондон". поселилась семья Челищевых, приехавшая из Петербурга, чтобы проводить молоденькую Клавдию Петровну на Сахалин. Мать, убитая горем, уже не снимала черного платья, словно несла глубокий траур, она комкала в руке черный кружевной платочек.
   - Не знаю, не пойму, - часто повторяла она. - Как можно с юных лет безжалостно уродовать свою жизнь?
   - Мамочка, - ответила ей Клава, розовощекая и статная девушка. - ну стоит ли горевать? Нельзя же ведь жить только для себя. Сейчас, как никогда, Россия нуждается в том, чтобы мы, молодые, всюду сеяли "разумное, доброе, вечное".
   _ Так кто же мешал тебе сеять разумное и доброе в самой России? Зачем тебе взбрело в голову ехать на Сахалин?
   - Ах, мамочка, как ты не понимаешь? Бестужевок в России и без меня хватит, но я решила прийти на помощь всем страждущим Сахалина, где живут самые несчастные люди...
   Мать раскрыла ридикюль, машинально проверив - не затерялся ли билет на пароход "Ярославль", отплывающий завтра утром с партией арестантов. Впрочем, билет дочери был первого класса, а столоваться она будет в общей кают-компании.
   В разговор вмешалась тетка, заметившая сурово:
   - Несчастных полно и в самой России, так стоит ли отдавать свои самые лучшие годы бандитам, ворам и всяким там прохвостам? Об этом ты, кажется, не подумала...
   Молодой кузен в мундире технолога добавил:
   - Я думаю, Клавочка, если бы ты не окончила Бестужевские курсы, где профессоры на лекциях больше либеральничали, проливая слезу над бедным мужиком, тебе бы никогда не пришла в голову идиотская мысль о Сахалине... Порядочные люди не знают, как убежать оттуда, а ты едешь добровольно. Зачем?
   К ним в номер заглянул молодой инженер-геолог Оболмасов, который за эти дни ожидания парохода сделался как бы своим человеком в семье Челищевых. Геолог тоже отплывал на Сахалин, но им управляла не бесплатная лирика сострадания к ближнему своему, Оболмасовым руководила, как он сам признавался, "осмысленная идея научно-экономического порядка".
   - Сегодня очень хороший вечер, - сказал Оболмасов. - И не провести ли нам его совместно в саду Форкатти?
   Мать поправила на его груди значок Горного института.
   - Георгий Георгиевич... милый Жорж! - взмолилась она. - Я вижу в вас практичного и благородного человека. Ради всех святых, проследите за моей Клавочкой, помогите ей.
   Оболмасов поцеловал руку матери, почти любовно он обозрел красоту и стать ее дочери.
   - Анна Павловна, - отвечал он с выспренним пафосом, - положитесь на меня... Вы абсолютно верно выявили суть моей натуры, и я всегда останусь добрым рыцарем Клавдии Петровны, дабы оградить ее прелестную чистоту ото всего грязного и позорного, что будет окружать ее на Сахалине.
   С утра раннего в порту Одессы полицейское оцепление сдерживало громадную толпу провожающих - жен, которые навсегда, теряли мужей, матерей, которые уже никогда не увидят сыновей, невест, которым суждено выплакать глаза по своим женихам, отсылаемым на сахалинскую каторгу. Сколько тут было слез, истерик, выкриков, проклятий и заклинаний...
   - Осади... осади назад! - покрикивали городовые. "Ярославль" уже дымил у причала, иногда постанывая сиреной, словно желая поскорее оторваться от берегов. Наконец, портовые ворота распахнулись, в окружении конвоиров потянулась серая, галдящая, почти одноликая толпа арестантов. Слышалось надсадное бряканье кандалов, звон жестяных кружек у поясов, хохот и плач, матерная брань и нескромные прибаутки. Из толпы провожающих вырывались напутственные вопли:
   - Сашенька, напиши сразу как приедешь!
   - Никола, а ты сахарок не забыл ли?
   - Поклон Юрке Жигалову, если его встретите.
   - Сыночек, ждать буду... не помру без тебя...
   - Осади! Осади назад!.. Я кому. сказал?..
   В этой громадной толпе, что растекалась сейчас по трапам и люкам, заполняя корабельные трюмы, были представители многих древнейших профессий: маравихеры - карманники, мокрушники - убийцы, блиноделы - фальшивомонетчики, торбохваты - базарные жулики, хомутники - душители, костогрызы - неопытные воришки, чердачники - похитители белья, самородки - взломщики несгораемых сейфов, сонники - кравшие у спящих пьяниц, лапошники - взяточники, фармазоны - продавцы стекляшек под видом бриллиантов, паханы - скупщики краденого, субчики - альфонсы и сутенеры, скрипушники - воры на вокзалах, маргаритки - мужчины-проститутки и педерасты, марушники - карманники по церквам и на кладбищах, шопенфиллеры - грабители ювелирных магазинов, халтурщики - ворующие из квартир, где имелся покойник, огольцы - дачные ворюги, наконец, в этой толпе были "от сохи на время" - воистину несчастные люди, невинно осужденные. А надо всей этой нестройной шатией, над "шпаною" и "кувыркалами" (мелочью, недостойной внимания), гордо возвышались рецидивисты и в а н ы - повелители тюрем и каторг слово которых - закон для всех и которые готовы "поишить" любого, кто не исполнит их каприза. Вокруг же Иванов, подобно адъютантам вокруг генералов, суетились жалкие "поддувалы" - на все готовые за пайку хлеба, всегда продажные, живущие крохами со стола своих озверелых суверенов...
   - Шевелись, сволота поганая! - понукали конвоиры.
   Клавдия Челищева и Жорж Оболмасов стояли в стороне, среди немногих пассажиров "Ярославля", ждущих посадки после погрузки арестантов, и, когда толпа каторжан миновала их, оставляя после себя дурной запах, Оболмасов сказал девушке:
   - Ах, Клавочка! У меня определенные цели на Сахалине потому в этой грязной массе преступных натур я усматриваю для себя лишь рабов для осуществления своих великих целей...
   К пассажирам подошел любезный жандарм:
   - Дамы и господа, одну минутку терпения. Сейчас доставят еще одного "самородка", после чего начнется ваша посадка.
   Подкатила коляска, в которой преступник был стиснут по бокам двумя охранниками. На голове "самородка" расползлась мятая бескозырка, бубновый туз на спине халата был чуть ли не бархатный, а кандалы излучали нестерпимый блеск, начищенные, видать, от тюремной тоски - ради пущего арестантского шика.
   Оболмасов авторитетно пояснил Клавочке:
   - Кандалы-то у него какие! Сверкают - словно бриллианты от фирмы "Фаберже"... Сразу видно особо опасного преступника. Такой и родную мать придушит. Сама природа озаботилась, чтобы начертать на его лице следы жестокости и самых грязных пороков.
   Это было сказано по-французски, и, к удивлению пассажиров, арестант живо обернулся. Кратким, но выразительным взором он сначала окинул Челищеву, затем приподнял над головой свою бескозырку, отвечая Оболмасову на отличном французском языке:
   - Вы бездарный физиономист! Исходя из внешности Сократа, Цицерон считал его глупейшим женолюбцем. Простите, мсье, но на вашем самодовольном лице я свободно прочитываю следы дегенерации. Впрочем, советую на досуге почитать научный трактат "О выражении ощущений", написанный вели...
   Тут конвоиры дали ему тумака по шее:
   - Топай, топай... еще тары-бары разводит! Арестант спокойно направился к трапу "Ярославля".
   - Странный человек, правда? - спросила Клавдия.
   - Интеллектуальная тварь, - ответил ей Оболмасов.
   Инженер-геолог был отчасти шокирован тем отпором, который получил от преступника. Этим арестантом был, конечно же, наш Полынов, а конфликт между ними уже определился...
   Черное море миновали спокойно, в Константинополе была краткая остановка, чтобы высадить русских мусульман, спешащих на поклонение в Мекку, после чего громадный транспорт Добровольного флота тронулся дальше, а жара усиливалась...
   Офицеры транспорта, веселая и беззаботная молодежь, явно радовались присутствию в кают-компании юной образованной женщины, которая окончила Бестужевские курсы, а перед отъездом на Сахалин сдала еще и экзамен на фельдшерицу.
   - Мы, - говорили ей мичманы, - высоко ценим "души прекрасные порывы". Поверьте, нам порою бывает до слез жаль эту публику, но... что поделаешь? Служба есть служба.
   Слева по борту приветливо мелькнули огни богатого Бейрута, потом долго стелились безжизненные пейзажи Палестины и Синая, дышать в этом зное становилось все труднее. Офицеры советовали Челищевой одеваться полегче, сами же они, как англичане, ходили в коротких шортах, носили пробковые шлемы.
   - Только бы протащиться Красным морем, а за Аденом станет чуть легче... Не спрашивайте, что творится сейчас в трюмах, если невозможно дышать даже под тентами на верхней палубе. Но вам, Клавочка, повезло! Мы покажем вам земной рай Коломбо и Сингапура, вы увидите то, что дано видеть не каждому...
   По ночам с палубы слышался надсадный визг железа. Челищева долго не понимала, что это значит. Но однажды, поднявшись на палубу, она увидела мертвецов, с которых корабельные кузнецы молотами сбивали звонкие браслеты кандалов. Старший офицер корабля, кавторанг Терентьев, просил ее удалиться:
   - Идите, голубушка, в каюту. Вас это не должно касаться. Сегодня лишь четыре человека, а вчера было еще больше...
   В помещениях третьего класса, где резво бегали тараканы, ехали "добровольно следующие", как именовались они в казенных бумагах. Это были жены и дети каторжан, уже сидевших по тюрьмам Сахалина, и теперь родственники плыли на далекий "Соколиный остров", дабы облегчить их участь в семейном кругу. Закон гласил: арестант, который обзаведется на Сахалине семьей, механически освобождается от тюрьмы, переходя в разряд "вольнопоселенцев". Вот они и плыли - среди неряшливых узлов, среди жалких пожитков, собранных в дорогу.. Одна из баб, укачивая на коленях младенца, горестно рассказывала:
   - Говорила я сваму: не пей ты, не пей, не пей. А он - все за свое! Ну вот и пошел по убивству в драке-то деревенской. На праздник святого Николы Угодника - стакан за стаканом. Дома-то таперича все прахом пошло. Посуды мне жаль, уж таки горшки были ладные, вместях на ярмонке покупали... Нонеча пишет вот мне: прости, Агафьюшка, что не слухал тебя, а коли не приедешь, так удавлюсь, и грех на тебя ляжет...
   Молодуха в цветастом сарафане, явно деревенская щеголиха и сластена, задорно щелкала семечки, взятые ею в дорогу:
   - А мой-то пишет, что корову начальство дало. Коль я приеду, так порося сулятся дать. Огурцов там этих, репы да селедок - ешь не хочу! Теперь пишет, что уже полусапожки на московском ранте мне справил... прифасонюсь!
   В кают-компании за обедом - иные разговоры. Сахалинский чиновник Слизов с некрасивой женой по имени Жоржетта возвращался из отпуска, рассказывая весьма откровенно:
   - Будь он проклят, Сахалин этот, но... не оторваться! Уже засосало. Опять же, посудите сами, служи я в России, на двадцать восемь рублей жалованья ноги протянешь. А в Александровске - деньги бешеные, пенсия приличная. Положение в обществе. Дров сколько угодно. Попробуйте нанять прислугу в Москве - она с вас три шкуры сдерет, да еще обворует. А на Сахалине я бесплатно беру из конторы пять каторжан сразу: извозчика, садовника, водоноса, дровосека, кухарку и... даже портного для моей Жоржеточки. И все даром, заметьте! Это ли не жизнь?
   Чиновники нанимались служить на Сахалине, где с каждым пятилетием службы им прибавлялось жалованье, улучшались удобства жизни. Развращающе действовал полуторный оклад и "амурская" надбавка к жалованью. Но Терентьев уже шепнул Клавочке:
   - Не верьте вы этим трутням! Не в силах создать свою судьбу в нормальных условиях материка, как они могут на Сахалине исправить искалеченные судьбы других людей? Губернатор Ляпишев сейчас их всех немного приструнил, а раньше такие же вот Жоржеточки кухарок и прачек насмерть засекали...
   Оболмасов среди пассажиров держался несколько загадочно, словно его ожидала на Сахалине секретная миссия, но Терентьев все же вынудил его разговориться, спросив напрямик:
   - А вас-то, юноша, что влечет в каторжные края?
   Оболмасов, отвечая, заметно приосанился:
   - Видите ли, господа, я решил вырвать монополию на нефть у фирмы Нобелей, дабы создать на Сахалине новый Баку! Сколько же еще нам, русским, ковыряться с дровишками и закупками кардифа у жмотов англичан? С появлением двигателя внутреннего сгорания человечество перейдет на жидкое топливо. И мы, геологи, - упоенно говорил Жорж, - сейчас являемся передовыми разведчиками будущего. Мы уже видим Россию, фонтанирующую нефтяными скважинами, и тогда... К чему скрывать? - скромно сказал Оболмасов. - Я далеко не бескорыстен, как некоторые идеалисты. Я желал бы ворочать на Дальнем Востоке миллионами, как и Нобели на Кавказе, чтобы мой сахалинский керосин распалил лампы в избах мужиков - от Амура до самой Вислы...
   С победным выражением геолог глянул на Клавочку Челищеву, а молодые мичманы даже похлопали ему в ладоши:
   - Браво, брависсимо! Но комаров на Сахалине такая же толпа, как и публики перед театром, когда в нем поет Федя Шаляпин...
   С мостика передали доклад вахтенного штурмана:
   - Прямо по курсу открылись огни маяков Порт-Саида...
   Клавочка рискнула спуститься в нижние палубы корабля - под отсеками третьего класса, и там ее сразу охватила противная липкая духота. Матросы с винтовками и сумками для патронов у поясов, стоя у зарешеченной двери, твердо сказали:
   - Сюда, барышня, никак нельзя. Мы и сами туда не ходим. Прирежут! А кто сдох, того мы за ноги через люк вытаскиваем...
   Все было продумано заранее, и в случае бунта каторжан трюмы наполнялись раскаленным паром из корабельных котлов, чтобы люди сварились заживо, как бобы в закрытой кастрюле.
   Молодость чересчур любопытна. Клавдия Челищева впервые плыла на таком большом корабле, для нее был соблазнителен этот мир железных и гулких лабиринтов, уводящих в темноту люков, возносящих к небесам трапов, тайна загадочных коридоров. В носу "Ярославля" узенький коридорчик завел ее в тесный форпик, огороженный решеткой. Часовых здесь не было, очень ярко светила лампа, а за решеткой сидел человек... тот самый!
   В первый момент девушка даже испугалась:
   - Это вы, сударь? Почему вас держат отдельно?
   - Очевидно, я опаснее других, - ответил Полынов. - Для таких хищников, как я, требуется особая изоляция...
   Он приник лицом к прутьям решетки, и Клавочка вдруг обомлела от взгляда его глаз - золотистых, как мед, почти янтарных, а в глубине зрачков иногда вспыхивали отблески, словно человек давно сгорал изнутри и не мог догореть. Полынов спросил:
   - Мадмуазель спешит во Владивосток к жениху?
   - Нет, я плыву только на Сахалин.
   - По какой же статье о наказаниях? - спросил он.
   - По статье совести и гражданского долга.
   - Но такой статьи в собрании имперских законов нет.
   - Но она существует, даже неписаная, в душе каждого честного человека, если он желает быть полезен обществу.
   Форпик размещался в самом носу корабля, и в нем было слышно, как форштевень сокрушает под собой волны.
   - А вы не задумывались над вопросом, стоит ли наше общество того, чтобы ему услужали? Вот, например, я, - высказался Полынов, - неужели вы способны услужить даже мне?
   - Мне вас очень жаль, сударь, - искренно ответила Клавочка. - Если угодно, я согласна помочь вам. Но... чем?
   - Я был бы чрезвычайно признателен вам, если бы вы узнали, нет ли в партии арестантов политических ссыльных.
   - Я сама спрашивала об этом господ офицеров. И если вы страдаете за убеждения, вынуждена огорчить вас: на "Ярославле" плывут одни лишь уголовники, а политических нету.
   Полынов кивнул. Челищева улыбнулась ему:
   - Впрочем, могу вас порадовать... Случайно на этом корабле плывет один политический, о чем никто не догадывается.
   Полынов нервно отпрянул прочь от решетки:
   - Кто он? По какому процессу? Русский или поляк?
   - Это я, - вдруг ответила Клавочка...
   Рев сирены заглушил ее слова: "Ярославль" уже втягивался в обширные гавани Порт-Саида, чтобы взять угля и пресной воды, пополнить запасы искусственного льда для кают-компании. Клавочка даже не пошла на берег, почти с ужасом ощутив, что она влюбилась в этого страшного человека, сидящего за решеткой форпика...

6. ПРИЕЗЖАЙТЕ - ОСТАНЕТЕСЬ ДОВОЛЬНЫ

   С высокой колонны памятник Фердинанду Лессепсу как бы благословлял всех плывущих Суэцким каналом. Но для каторжан, которые уже не раз и не два - бежали с Сахалина, а теперь вдругорядь плыли этой же дорогой обратно, для них Лессепс означал новые страдания. Красное море встретило "Ярославль" сухими горячими ветрами, дующими из пустынь Аравии, мельчайший раскаленный песок забивал широкие сопла корабельных вентиляторов, дышать становилось труднее, с лиц матросов сползала кожа, а нежные губы женщин покрывались болезненными трещинами. Смертность среди арестантов в трюме сразу усилилась.
   Старший офицер Терентьев, желчный и болезненный человек, удивлял Челищеву контрастами своей натуры: состояние мягкого добродушия иногда сменялось в нем порывами самой необузданной жестокости. Напрасно часовые в трюмах давали тревожные звонки на вахту мостиков, призывая забрать умерших, кавторанг не обращал на эти звонки внимания, объясняя так:
   - Здесь район оживленного мореходства, а трупы могут всплыть, привлекая внимание иностранцев. Пусть уж валяются на своих нарах, пока не выберемся в океан... там и покидаем!
   Оболмасов сказал Клавочке за столом:
   - Представляю, какой аромат сейчас в трюмах...
   По давней традиции судов Добровольного флота, в Красном море начинали расковку кандальных, потом до самого Цейлона каторжан брили заново. Рецидивистам обривали правую часть головы, а бродягам, не помнящим своего родства, - левую. Но в преступном мире всегда немало причин, чтобы из одной категории виноватых перейти в другую, и скоро все уголовники ходили с головами, выбритыми одинаково - как с правой, так и с левой стороны.
   - Не понимаю, - возмущался Оболмасов за ужином, - неужели в трюмах не было обыска? Откуда у них взялись бритвы?
   - Голь на выдумки хитра, - пояснил Терентьев. - Берется крышка от жестяного чайника. Один край ее оттачивается как лезвие. После этого - извольте бриться...
   В открытом океане полуобморочных каторжан выводили из трюмов на верхние палубы, где матросы окатывали их забортной водой из пожарных "пипок". Так, наверное, на бойнях обмывают скотину, чтобы под разделочный нож мясника она поступала уже чистая. Каторжан стали выпускать из трюмов в отхожие места, расположенные наверху. Но охрана, вконец ошалевшая от жарищи, ленилась конвоировать людей поодиночке.
   _ Так чо я вам! - орали конвойные. - Или нанимался тута валандаться с вами? Дождись, когда другие захотят, тогда и просись. Меньше чем полсотни человек не поведу...
   Тела каторжан покрывала тропическая сыпь, которая быстро переходила в злокачественный фурункулез. Все чаще шлепались за борт трупы, кое-как завернутые в куски парусины. При этом в машины давался сигнал "стоп", чтобы мертвеца не подтянуло в корму, где он сразу же будет раскромсан на куски работающими винтами... Вечером Клавочка Челищева поднялась на "крыло" мостика, чтобы полюбоваться звездами и величием Индийского океана. Терентьев сам подошел к ней и, облокотясь на поручни, долго помалкивал. Вода сонно шумела за бортом корабля.
   - У вас есть на Сахалине друзья или родственники?
   - Нет. Да и откуда им быть? - ответила Клавочка.
   - На что же вы тогда рассчитываете, бедная вы моя? Нельзя же свой идеализм непорочной младости доводить до абсурда. Я шестой год "сплавляю" партии каторжан на Сахалин, и я лучше других знаю, каковы там условия... Вы же там погибнете, и даже винить некого, ибо каторга всегда остается каторгой!
   Это пылкое признание пожилого человека даже смутило Клавдию Петровну, не сразу она нашлась, что ответить:
   - Так не возвращаться же мне обратно.
   - Теперь уже не вернуться... Сейчас, - продолжал Терентьев, - военным губернатором на Сахалине состоит Михаил Николаевич Ляпишев, генерал он добрый, насколько это возможно в сахалинских условиях. Он меня знает. Я напишу ему рекомендательное письмо, чтобы к вам отнеслись благожелательнее.
   - Спасибо, - от души благодарила Клавочка.
   - Но предупреждаю, что каторга смеется над слезами и клятвами. Если вы поверите кому-либо, вы погибнете тоже. преступники, как никто, умеют вызывать в честных людях не только симпатию к себе, но даже сочувствие. В тюремном жаргоне бытует особое выражение - "дядя сарай", так называют всех людей, верящих тому, что им было сказано...
   Мимо них пронесло в ночи ослепительный пароход, сверкающий от обилия электрических огней, до "Ярославля" донесло музыку корабельных баров и дансингов, где свободные люди флиртовали, развлекались выпивкой и танцами, даже не зная, что такое каторга. На миг девушке стало печально: этот пароход возвращался в Европу, и Терентьев с каким-то надрывом утешил Клавочку:
   - Ладно! Зато мы скоро будем в раю Цейлона... Пароход Добровольного флота еще плыл в Индийском океане, а в его трюмах, куда не достигали ароматы тропических фруктов, арестанты рьяно обсуждали, в какой тюрьме Сахалина надзиратель зверь, а какой продажен, сколько платить палачу, чтобы с одного удара не перебил тебе позвоночник, словно сухую палку.
   Иван Кутерьма, человек бывалый, делился опытом жизни:
   - На Оноре - великий мастер, плетью доску перешибет, а как треснет по табуретке, так она в куски разлетается. Зато сунь ему рубелек, он тебя так отгладит, так изнежит, будто живою водой ополоснешься и вскочишь с лавки еще здоровее...
   Что им сейчас до райских красот Цейлона?
   - Да, скоро и Цейлон, - сказал Полынов, когда Клавочка, движимая женским интересом, снова навестила его, одинокого узника в отдаленном коридоре носового форпика. - Советую вам сойти с корабля в Коломбо, и вы окажетесь в раю, где в древности блаженствовали Адам с Евой еще до их грехопадения...
   Порою было трудно понять, когда Полынов говорит серьезно, а когда иронизирует. Но пришлось удивиться:
   - Вы разве бывали и в Коломбо? - спросила она.
   - Был. Но еще до своего грехопадения. - На этот раз Полынов сам высказал ей просьбу о помощи. - По вечерам из трюмов стали выводить на палубы всякую рвань и нечисть, чтобы она надышалась чистым воздухом. Я прошу вас найти случай передать Ивану Кутерьме, что я жду... Давно жду и очень жду...
   - Чего вы ждете?
   - Мандолину. Кутерьма поймет, что такое мандолина, а вам, милейшее создание, понимать такие вещи необязательно.
   - Иван Кутерьма? А как мне узнать его?
   - Гигант ростом. Верзила! На голове у него уродливый шрам от удара топором. Не узнать его просто невозможно.
   - Хорошо. Я постараюсь, - обещала ему Клавочка...
   Кутерьма выслушал девушку и проворчал в ответ:
   - Ладно-кось, барышня. Завтрева же на эвтом месте... На следующий день Иван подкинул к ее ногам маленький сверток, в котором было что-то тяжелое, и сделал это настолько ловко, что Клавочке даже не пришлось подходить к нему, а внимание конвоиров было отвлечено суматошной дракой, которую нарочно устроили в этот момент ивановские "поддувалы". Когда же девушка передала Полынову сверток, он сказал ей:
   - Благодарю. До Гонконга осталось лишь восемь суток... Вы все-таки побывайте на берегу. Там есть отличный отель "Континенталь". Но снимите номер сразу на двоих.
   - Кто же будет вторым? - оторопела Клавочка.
   - Наверное... я! - рассмеялся Полынов, и было опять непонятно, то ли он говорит серьезно, то ли шутит...
   В океане началась мертвая зыбь. "Ярославль", содрогаясь громадным корпусом, тяжело и плавно подминал под себя черную воду океана. Помимо каторжан, корабль имел торговые грузы, обязанный доставить их в порты назначения. От московской парфюмерной фирмы "Брокар" везлась большая партия духов и одеколонов для выгрузки в японском порту Нагасаки, а владивостокские магазины "Кунста и Альберса" давно ожидали прибытия закупленного ими в Лионе бархата.
   - Вот и отлично, - рассуждал за ужином Оболмасов. - Значит, мы еще повидаем и танцы гейш Нагасаки... роскошная жизнь!
   - Но вам, - язвительно заметила Клавочка, - кажется, больше всего понравилось пребывание в злачном Порт-Саиде...
   Отношения между ними разладились именно с Порт-Саида, где Оболмасов торопливо скупал всякую непристойность. Теперь же его часто видели в отсеках третьего класса, там он любезничал с молодухами, плывущими на вызов своих мужей. Напрасно теперь геолог пытался оставаться перед Челищевой любезным кавалером, девушка решительно отвергла все его ухаживания:
   - Тот опасный преступник на пристани в Одессе оказался хорошим физиономистом... И не старайтесь опекать меня, делая при этом вид, будто вы имеете на меня какие-то права!
   - Не какие-то, а чисто моральные.
   - Но я слишком далека от вашей морали...
   Средь ночи Клавочку разбудила беготня матросов по трапам, а по металлу палуб цокали приклады винтовок караульной команды. Девушка накинула халат. В пассажирском салоне Оболмасов, стоя возле открытого буфета, наливал себе полный стакан виски. Он был бледен от испуга, виски проливалось мимо стакана.
   - Что случилось, Жорж? - спросила его Челищева.
   - Бунт... В котельных уже готовят подачу пара под высоким давлением, чтобы ошпарить всю эту сволочь в трюмах, как тараканов. Ужас! Ведь всех нас могли бы вырезать...
   Он жадно выпил. Мимо них торопливо прошел заспанный мичман, пристегивая к широкому ремню кобуру с револьвером.
   - Ничего страшного! - зевнул он. - Еще ни один рейс до Сахалина не обходился без фокусов... Идите спать. Сейчас все будет в порядке. Хорошо, что вовремя спохватились...
   Где-то в глубине корабля грянул выстрел. Потом еще и еще. В салон ввели тюремного старосту, который сразу бросился на колени - стал молиться перед иконами:
   - Слава те, хосподи! Нонеча самому батюшке-царю писать стану... может, и помилует? Страх-то какой, едва вырвался...
   Оказывается, этот староста (тоже из каторжан) какой уже день выкидывал за решетку записки - для начальства: мол, готовится бунт. Но корабельные сквозняки тут же подхватывали мизерные бумажки, как негодный мусор, и часовые не обращали на них внимания. Наконец, один из них поднял записку старосты, но... не мог прочесть ее (по причине безграмотности) .
   - Намусорили тут, паразиты, - сказал он. Между тем в трюмах жить было уже невозможно. Никакая вентиляция не могла высосать из преисподней транспорта отвратные запахи пота и зловоние загнивающей пищи и блевотины укачавшихся людей, которые извергали свои нечистоты с третьего этажа нар на нижние, ноги арестантов скользили в этой мерзости, которая при качке переливалась с борта на борт. В этих кошмарных условиях иваны стали искать выход из трюма. Они обнаружили лазейку в узкий туннель, забранный решеткой, но прутья ее удалось раздвинуть. Иван Кутерьма одного из своих "поддувал" просунул башкою прямо в эту дырку:
   - Вперед - за веру, царя и отечество! Ползи, покедова труба не кончится. Может, даст бог, и найдешь чего стоящего...
   Иваны мечтали добыть оружие, чтобы, перебив охрану, завладеть кораблем и уплыть на нем куда-нибудь так далеко, где каторгой и не пахнет. Наконец из трубы туннеля выставилась голова верного "поддувалы". Он вернулся с разведки - пьян-распьян, но доставил в трюм два больших флакона.
   - Там полно всего, - сообщил. - Теперь гуляем...
   Иван Кутерьма ознакомился с этикеткой: "О-ДЕ-КО-ЛОН. НЕЗАМЕНИМЫЙ СПУТНИК путешественника. Освежает воздух в душном купе вагона, делая обстановку приятной. Бесподобен во всех отношениях как дезинфекционное средство. При покупке просим обращать внимание на фирменный № 4712. Остерегайтесь подделок! "
   - Годится, - сказал Иван, опустошая флакон до дна. - Мы подделок не боимся...
   Наконец одну из записок старосты случайно поднял машинист, человек грамотный, и доложил о ней старшему офицеру.
   - Тревога! - объявил Терентьев. - Там уже все перепились. Но прежде любым способом выманите из трюма старосту...
   Старосту вызвали из трюма якобы для наведения справок о заболевших. А на следующий день - как раз напротив цейлонского "рая" - устроили экзекуцию. Перепороть сразу 800 человек - на это сил никаких не хватит. Но уже сорок седьмой, не выдержав истязаний, выдал заговор, что подтвердили еще трое. Всех Иванов заковали в кандалы и рассадили по разным клеткам корабельных карцеров. До Гонконга оставались сутки приличного хода, когда Терентьев сказал в кают-компании:
   - А нам уже нет смысла навещать Нагасаки, ибо все духи и душистые притирания фирмы Брокара выпиты. Не знаю, что будет во Владивостоке, когда мы предъявим магазинам "Кунста и Альберса" куски лионского бархата, разрезанного на портянки...
   Только он это сказал, как появился боцман:
   - Ваше благородие, -- козырнул он, - прямо как нечистая сила у нас завелась... Этот-то телегент, что отдельно в форпике сидел, куда-то исчез. Утром еще был, а чичас нету его...
   Клавочка чуть не вскрикнула: это ведь о нем, о Полынове!
   Боцман потряс перед офицерами связкою звенящих кандалов.
   - Сам и расковался. Не на заклепках, а на штифтах были. Вот ведь сволочь какая... где ж у них стыд? Где ж у них совесть?
   До Гонконга оставались считанные мили, а Полынова нигде не могли найти, и мичманы стали уже поговаривать, что он наверняка выбросился в море, чтобы плыть до берега.
   "Может, и так, - соглашались другие, - но каким образом он мог выбраться из своей секретной камеры форпика?" Чудовищные догадки приходили в голову Челищевой; она не хотела верить, что Иван Кутерьма, передал ей отмычки для Полынова, которые и вернули ему свободу. Неужели она сделалась сообщницей преступников?.. На горизонте почти гравюрно проступили очертания берегов, а Полынов еще не был найден. Обшаривали все закоулки транспорта и при этом спешили, ибо близость Гонконга давала беглецу больше шансов скрыться с корабля. Вот и рейд, где можно отдавать якорь...
   - Нашли! - раздался торжествующий голос боцмана.
   - Где нашли? - резво вскочил Терентьев.
   - Да в маяке нашли...
   "Маяком" назывался медный пустой столб в рост человека, внутри его полыхал бортовой огонь, предупреждающий встречные корабли о возможности столкновения. Офицеры и пассажиры разом высыпали на палубу. Полынова обыскали, но "мандолины" при нем, конечно, не обнаружили. Терентьев был в бешенстве:
   - Ты думаешь отделаться карцером? Нет, голубчик, я тебя запихаю обратно в маяк и закрою на ключ, поставив часового с оружием. Вот и будешь светить прямо по курсу... Сразу зовите сюда кузнецов! Заковать его по рукам и ногам.
   "Ярославль" снова вышел в океан, солнце стояло в зените, а медный колпак маяка раскалился до такой степени, что на нем, как на сковородке, можно было выпекать лепешки. Страшно думать, что внутри этого столба замурован живой человек. Судовой доктор долго терпел, потом не выдержал, сказав Терентьеву:
   - Вы, конечно, вправе наказывать людей, но вы лишены права убивать их. Я, как врач, публично протестую против этой варварской пытки, которую вы устроили человеку.
   Старший офицер "Ярославля" отвечал:
   - Почему, вы думаете, я не ставил в форпике часового? Там был замок решетки с секретом. Сначала надо сделать два поворота на закрытие, а потом уже открывать... Так он, гадина, и тут сообразил! И я не выпущу его из маяка, пока не сознается, откуда у него - после многих обысков! - оказалась своя "мандолина"? Не мог же он ковырять секретный замок пальцем...
   Ото всех этих разговоров, обращенных, казалось, непосредственно к ней, виновнице добывания отмычек, Клавочка не знала, куда ей деться, и наконец она бурно расплакалась.
   Терентьев положил сигару на край пепельницы и сказал:
   -- Ну, если и Клавдия Петровна плачет... выпустим!
   Когда открыли дверку металлического столба, на доски палубы безжизненным кулем вывалился Полынов.
   - В лазарет его... быстро! - командовал доктор. В лазарете преступник обрел сознание, наконец он разглядел и лицо Челищевой... Губы его сложились в гримасе улыбки.
   - Теперь вам понятно, - сказал он, - почему я просил снять в роскошном "Континентале" Гонконга номер на двоих?
   - Не смейте делать из меня свою сообщницу!
   Ответ был почти оскорбителен для девушки:
   - Но ведь вы... политическая, не так ли?
   - Но еще не каторжница! - в гневе отвечала Челищева.
   Когда миновали Цусиму и вошли в Японское море, уже на подходах к Владивостоку, всем узникам "Ярославля" бесплатно выдавали конверты и бумагу, чтобы отписались на родину. Грамотеи писали домой сами, а потом собирали пятачки с неграмотных, просивших сочинить за них "пожалобней, чтобы до слез проняло". Рецидивисты хорошо знали сахалинские порядки: там не станут томить человека в тюрьме, если к нему приезжали жена и дети. Всю семью в тюрьму не посадишь, чтобы кормить ее от казны, а потому считалось, что арестанта лучше из тюрьмы выпустить - и пусть живет где хочет; отсюда и возникло типично сахалинское выражение - "квартирный каторжанин" (то есть живущий на вольных хлебах). Теперь в трюмах корабля опытные ворюги со знанием дела поучали плывших на Сахалин "от сохи на время":
   - Пиши жене, что корову уже получил, скоро верблюда дадут с павлином. Поросят и арбузов тута сколь хошь. А коли, мол, не приедешь, дура старая, так мне от начальства уже молоденькую обещали. У ней губки бантиком, попка с крантиком, а сама фик-фок - на один бок! Так и пиши, "дядя сарай"...
   И - писали. Даже те, которые по церковным праздникам в деревнях увечили своих жен смертным боем, теперь обращались к своим супругам чересчур уважительно: "Драгоценные наши Авдотьи свет Ивановны! Как можно поскорее приезжайте ко мне отбывать веселую каторгу - останетесь премного довольны..."

7. ВЛАСТИ ПРЕДЕРЖАЩИЕ

   Татарский пролив опасен частыми штормами. Якоря плохо держали корабли за каменистый грунт, и, чтобы не раз биться о скалы близ Александровска, суда подолгу дрейфовали в открытом море, они спешили укрыться в бухте Де-Кастри, искали убежища в Императорской (ныне Советской) гавани.
   Многие селения Сахалина связывались с миром только зимою, а летом меж ними пролегали звериные тропы; через таежные реки природа сама навалила подгнившие деревья, словно перекинув мостики для пешеходов. На вершинах сопок, окружавших Александровск, и в глубине таежных падей до начала июля не таял снег, а в октябре выпадал уже новый. Июнь бывал отмечен инеем на траве, Сахалин рано испытывал заморозки. С маяка "Жонкьер", что светил кораблям от самых окраин города, тоскливо подвывала сирена да погребально названивал штормовой колокол. Александровск, эта убогая столица каторги, насчитывал тогда четыре тысячи жителей, и, как парижане гордились Эйфелевой башней, так и сахалинцы хвастались зданием тюремного управления:
   - Гляди! Два этажа. Глянешь - и закачаешься... Все постройки в городе сплошь из дерева, а по бокам улиц - мостики из досок, скрипучие. Дома обывателей в два-три окошка, возле них чахлые палисадники. Зелени и деревьев мало (все уже повырубили). Зато столицу украшали две церкви, мечеть, костел и синагога. Был приют для детей, брошенных родителями, и богадельня для ветеранов каторги, которые по дряхлости лет воровать и грабить уже неспособны. Была еще больница на 200 кроватей, а в селе Михайловке - дом для умалишенных. Вдоль речушки Александровки от самого базара тянулась Рельсовая улица, пока она не терялась в лесу, и на Рельсовой по вечерам одному лучше не показываться. С чего здесь живут люди - сам бес не знает, но они живут, и по вечерам, под тонкие комариные стоны, окна домишек оглашали азартные всплески голосов:
   - Пять рублей мазу! Задавись ими, глот.
   - Бардадым... я уже пас, катись налево.
   - Держу шелихвостку... на ять дамочка!
   Каторга умудрялась играть везде. Даже в удушливых штреках угольных копей Дуэ. Ради карт отдавали последнюю пайку хлеба. Азарт доводил до полного растления личности, до самоубийств. Когда играть было уже не на что, тогда ставили, в банк свою поганую жизнь. Продували в штос жен и детей своих. Все шесть тюрем Сахалина обслуживали только мужчин. А женскую тюрьму пришлось закрыть после того, как все сидящие в ней арестантки оказались в интересном положении. После карт и женщин на Сахалине выше всего ценилась водка! Бутылка паршивого спирта, добытая в казенном "фонде" за 25 копеек, после всяческих спекуляций и авантюр, уже наполовину разбавленная водой, доходила в цене до десяти рублей. Зато вот личную свободу каторга ни в грош не ставила. Люди на каторге так и говорили:
   - Свобода дома на печи лежать осталась, а здеся я всегда хуже пса безродного! И перед каждым фрайером, что в фуражке чиновника, обязан за двадцать еще шагов шапку ломать да с тротуара в грязюку полезать, кланяясь ему... Какая ж тут свобода, ежели на Сахалине этой штуковины даже скотина не ведала!
   Это верно. Сами всю жизнь скованные, сахалинцы не давали свободы и своим животным. Какая бы добрая собака ни была - все равно сажали на цепь; куриц привязывали за ноги к заборам, а на шеи свиньям набивали тяжкие колодки. Самые последние корабли покидали Сахалин глубокой осенью, и не раз у трапов стояли плачущие люди, умоляя отвезти их в Россию. Это были каторжане, уже отбывшие срок наказания, уже свободные люди, никак не сумевшие скопить денег на обратный билет. Им говорили:
   - Да пойми, как же я тебя без билета возьму?
   - Мил человек, возьми меня. Где ж я тебе денег на билет наскребу? Нетто грабить да убивать кого? Посуди сам.
   - Все понимаю. Сочувствую. Но без билета нельзя.
   - Эх, мать вашу так! Выходит, тута и век пропадать, не сповидаю родимых детушек, не поклонюсь родным могилкам.
   - Ну, валяй отсюда... много вас таких!
   От самой тюрьмы Александровска, прижимаясь к ней, как дитя к нежной кормилице, далеко тянется Николаевская улица, на которой селилась "аристократия" каторжного управления. Здесь, в ряду казенных учреждений, дома чиновников, местный клуб с буфетом и танцзалом, квартиры семейных офицеров гарнизона. Между ними не возвышался, а лишь выделялся застекленной террасой дом военного губернатора всего Сахалина.
   Михаил Николаевич Ляпишев, генерал-лейтенант юстиции, до Сахалина уже немало вкусил от судейской практики: он был военным прокурором в Казанском, затем в Московском военном округе. Сегодня он проснулся в дурнейшем настроении. Весна - время побегов; недавно каторжане разоружили конвой, отняв десять винтовок, а потом дали настоящий бой целому отряду
   - Совсем уже обнаглели, - проворчал губернатор.
   Накинув мундир, но не застегнув его, Ляпишев сначала проследовал на кухню, где возле плиты уже хлопотал его личный повар из каторжан, знаток утонченной гастрономии - барон Шеппинг, имевший восемь лет каторжных работ за растление малолетних.
   - Что за обед? - осведомился у него генерал.
   Возле плиты с грохотом свалил охапку дров губернаторский дворник Евсей Жабин (10 лет каторги за святотатство).
   - Тише, - поморщился Ляпишев, - люди еще спят...
   К нему подошла чистенькая горничная Фенечка Икатова, его давняя пассия (12 лет каторги за отравление мышьяком барыни, которая вздумала ревновать ее к своему мужу).
   - Михаил Николаевич, кофе или какава? - спросила она.
   - Чай, - кратко отвечал Ляпишев...
   Минуя канцелярию, где сидел писарь из князей Максутовых (15 лет за расхищение казенных денег), губернатор продвинулся в кабинет, там и застегнул мундир на все пуговицы. Потом он пригладил ладонью прохладную обширную лысину и, расправив бороду надвое, уселся за стол. Фенечка Икатова принесла ему не только чай, но и самые свежие сахалинские сплетни:
   - Вчерась из Корсаковска японский консул заявился. Сказывали, что япошки, живущие в нашем городе, собираются фотографию открывать, всех на карточки сымать будут.
   - Ерунда какая! - ответил Ляпишев. - Можно подумать, у нас все уже есть, только фотоателье не хватает.
   - Ночью, - продолжала оповещать его Фенечка, - на Рельсовой одного сквалыгу пришили, сколько взяли - неизвестно, а на базаре мертвяка нашли. Прокурор Кушелев уже выехал...
   Недавно Ляпишев спровадил на материк Софью Блюфштейн, известную под именем Сонька Золотая Ручка, которой приписывали на Сахалине генеральное руководство грабежами и убийствами, но и без этой аферистки число преступлений не убавилось. Тут явился заместитель Ляпишева по гражданской части статский советник Бунге, принеся скорбную весть: бежали 319 каторжан, а поймано лишь 88 человек... Бунге сказал:
   - Я не знаю, как быть. Давайте в отчете на материк напишем, что бежало двести, а сотню уже переловили. Все равно ведь в нашей бухгалтерии сам дьявол не разберется.
   - Да нет, - сказал Ляпишев. - Надо быть честным. От этих приписок и недописок не знаешь, где право, а где лево.
   Бунге протянул ему газету "Амурский край". На первой же странице жирным шрифтом был выделен подзаголовок статьи: "САХАЛИН РАЗБЕГАЕТСЯ". Губернатор пришел в отчаяние:
   - Не могу! Голова раскалывается. Вот уеду в отпуск и ей-ей уже не вернусь на Сахалин, чтоб он треснул.
   - Раньше было проще, - посочувствовал ему заместитель. - Бежал. Поймали. Повесили. А теперь пошли всякие гуманные веяния. Развели сопливый либерализм... уж и повесить человека нельзя! Сразу поднимается вой: палачи, кровопийцы, сатрапы! А их бы вот сюда, на наше место... Кстати, Кабаяси в городе.
   - Уже извещен. Что консулу надобно?
   - А разве японцы скажут честно? Телеграф всю ночь работал, - доложил Бунге. - "Ярославль" уже на подходах к Владивостоку, Слизов со своей Жоржеткой возвращается из отпуска...
   Вечером Ляпишев без всякой охоты принял японского консула. Кабаяси просил у него разрешения на открытие в селениях Сахалина магазинов с товарами фирмы "Сигиура".
   - Господин консул, - устало отвечал Ляпишев, - вы часто просите у меня согласия на открытие магазинов. Я каждый раз даю вам разрешение. Но магазинов "Сигиура" до сих пор нет. А вы опять приходите ко мне с вопросом о разрешении магазинов.
   Кабаяси с улыбкой выслушал губернатора:
   - Мы, японцы, хотели бы выяснить насущные вопросы сахалинского рынка. Если мы хорошо изучили, что нравится женщинам Парижа или что любят китайцы в Кантоне, то мы никак не можем уловить потребности жителей вашего Сахалина.
   - Конечно, - отвечал Ляпишев, - здесь неуместна распродажа вееров, как не нужны и кимоно для каторжанок. Но мы не откажемся от ваших фруктов, от вашего превосходного риса. А зачем вам понадобилась фотография в Александровске?
   Кабаяси восхвалил красоту сахалинских пейзажей. По его словам, если издать альбом с видами Сахалина и местных типов, его мигом раскупят японцы, а выручку от продажи альбомов консул согласен поделить с губернским управлением Сахалина.
   - Не надо нам выручки, - сказал Ляпишев, поднимаясь из-за стола. - Я не ручаюсь за красоту сахалинских пейзажей, но сахалинские типы... Лучше бы мои глаза их никогда не видели!
   Он покинул кабинет, но задержался в канцелярии, где князь Максутов доложил, что принята телеграмма из Николаевска:
   - На Амуре уже поймали четырнадцать беглецов... Может, вам будет угодно задержать отправку отчета в Приамурское генерал-губернаторство? Подождем, пока не выловят побольше.
   - Я такого же мнения, - согласился Ляпишев. - Будем надеяться, что выловят еще многих.
   Ляпишев прошел в свои комнаты и, сняв мундир, вызвал Фенечку:
   - "Ярославль" уже на подходе... Куда мы распихаем еще восемьсот негодяев - ума не приложу! О господи, как мне все это осточертело, и не знаю, когда это все кончится...
   Политическая каторга на Каре просуществовала до 1890 года. Незадолго до ее ликвидации возникла для "политиков" каторга на Сахалине, длившаяся 18 лет (1886-1903). За этот немалый срок через Сахалин прошел 41 человек, из них умерли пятеро, а трое покончили самоубийством, не выдержав издевательств местных сатрапов. Приравненные к разряду уголовников, революционеры недолго сидели в тюрьмах, ибо Сахалин всегда нуждался в честных и грамотных людях. Именно трудами "политиков" были заведены на каторге детские школы, метеостанция давала на материк точные сводки погоды, наконец, среди них оказались ученые, они много печатались в научных изданиях, их труды по этнографии Сахалина переводились на европейские языки. Ляпишев, не в пример другим губернаторам, говорил политическим "вы", он не боялся, в нарушение всяких инструкций, выплачивать "политикам" жалованье, не гнушался подать им руку, чего никогда не делали его чинодралы... Михаил Николаевич признавал:
   - Если мне нужен начальник склада, я доверю его не своему чиновнику, а именно "политику", ибо он не разворует добро, а сохранит... Вообще, господа, если что и останется на Сахалине хорошего в памяти потомства, так это будет связано с именами непременно политических преступников!
   Утром губернатор телефонировал за 600 верст в город Корсаковск - самый южный город Сахалина, где и климат благодатнее, где и жизнь привольнее. Он предупредил барона Зальца, тамошнего начальника, чтобы снимал с "Ярославля" всех каторжан, у которых сроки наказания не выше четырех лет:
   - А всех с большими сроками пусть доставят на север - к нам, где условия надзора построже да и жизнь намного поганее, нежели у вас, почти курортников... Всего доброго!
   Прибытие любого корабля из Европы, пусть даже плавучей тюрьмы, для чиновников Сахалина всегда событие "табельное", дамы заранее шили новые туалеты, а их мужья не скрывали желания навестить корабельный буфет. Был пасмурный денек, сеял мелкий дождик, когда телеграфисты сообщили, что "Ярославль" миновал траверз Императорской гавани и, если не помешают льды, выпирающие из Амурского лимана, то завтра его можно ожидать на рейде Александровска. С утра пораньше к побережью выступила конвойная команда, из города потянулись вереницы колясок с администрацией. "Ярославль" уже дымил на рейде напротив маяка "Жонкьер"; баржи с каторжными командами (из числа матросов военного флота) торопливо переваливали из трюмов корабля на берег отощавшую и крикливую массу арестантов, которых тут же запирали в карантинный барак. Сразу начинался медицинский осмотр всех прибывших, их регистрация. При этом диалоги были столь же выразительны, как и сами действия властей предержащих:
   - Ну, называйся... по какой статье прибыл?
   - Перегудов Иван... по бродяжничеству.
   Тут же кулаком прибывшего по морде - бац:
   - Ах ты, шкура дырявая! Ведь ты в позапрошлом годе уже бывал здесь под именем Филонова... бежал? Теперь заново перекрестили тебя? Эй, в кандалы его!
   Давай следующего...
   У стола комиссии парень из крестьян - его тоже в ухо.
   - За что лупите, ваше благородие?
   - А что же нам? Или орден тебе повесить?..
   Вот стоит с мешком печальный русский интеллигент:
   -- Небось политика? Какой партии?
   - Простите, я только вегетарианец.
   - Знаем вас, паскудов. Начитались Левки Толстого, а теперь противу царя поперлись... А ну! Огурченко, дай-ка ему...
   За Огурченко дело не стало: приказ есть приказ.
   - Здоров! - кричат врачи, и печальный интеллигент, подкинув мешок на спине, отходит в сторону "годных".
   - А тебя-то за что? - спрашивают его уголовники.
   -- Если бы знать, - следует невеселый ответ. - Наверное, виноват, что всегда отвергал мясную пищу...
   Ляпишев в сером генеральском пальто стоял на пристани подле Бунге, когда к нему подошел молодой человек:
   - Я желал бы представиться... Георгий Георгиевич Оболмасов! С отличием выпущен из Горного института, а теперь, как патриотически настроенный индивидуум, желал бы возложить свои благородные стремления на драгоценный алтарь отечества.
   - Простите, - сразу перебил его сладкоречие Ляпишев, - если вам так уж понадобился алтарь отечества, то вы напрасно ищете его на каторге Сахалина. Какова цель вашего приезда, сударь?.. Ах, опять нефть! - сказал губернатор, выслушав геолога. - До сахалинской нефти уже немало охотников. Лейтенант флота Зотов давно сделал заявки, но успел разориться. А теперь на Сахалин едут всякие иностранцы, даже издалека ощутившие аромат сахалинского керосина и асфальта... Так что, извините, господин Оболмасов, но я вам - не помощник!
   Геолог отошел, а Бунте спросил Ляпишева:
   - Почему вы так строги к этому молодому энтузиасту?
   - Я не слишком-то доверяю людям, которые публично распинаются в своем патриотизме. В подобных излияниях всегда улавливается некая фальшь. Недаром же на Востоке издревле существует поговорка: имеющий мускус в кармане не кричит об этом на улицах, ибо запах мускуса сам выдает себя...
   Тут губернатор заметил Челищеву; девушка была в коротком меховом жакете, ее голову укрывала шапочка-гарибальдийка, какие были модны среди курсисток. Он предложил ей свои услуги:
   - Из Корсаковска я уже извещен, что вы можете быть учительницей и даже фельдшерицей. Поверьте, что я рад помочь вам, ибо Сахалин нуждается в образовании. Учителей у нас - кот наплакал, а на сорок тысяч населения всего пять врачей. Мадмуазель, прошу в мою коляску! Будете лично моей гостьей...
   Когда вновь прибывших арестантов вывели из карантинного барака и построили в колонну, двух каторжан недосчитались. Они остались в бараке - уже задушенные. Это были те самые горемыки, которые не выдержали порки на "Ярославле" и выдали Иванов, таскавших в трюмы духи с одеколоном фирмы Брокара, стеливших на свои грязные нары лионский голубой бархат...
   Михаил Николаевич натянул лайковые перчатки.
   - Вот видите, - сказал он Челищевой, садясь в коляску подле девушки, - Сахалин имеет особый колорит! Этот каторжный колер невольно отложился даже на мне, на генерале юстиции. Я уже мало чему удивляюсь...
   Ляпишев обладал большими правами. Он мог дать 100 ударов розгами (или 20 плетей), тогда как окружные начальники имели право лишь на 50 ударов розгой (или 10 плетей).

8. НА НАРАХ И ПОД НАРАМИ

   "Ярославль" еще бункеровался углем во Владивостоке, а каторжане в его трюмах уже имели точные сведения о делах на Сахалине. Им было известно, что Ляпишев, по мнению высокого начальства, "каторгу распустил", что режим ослаблен, побеги внутри острова (не на материк!) наказываются губернатором слабо. Иваны уже на корабле знали, в какой из тюрем Сахалина сидеть легче, как обстоят дела с водкой и картами, кого из надзирателей бояться, а на кого из них можно поплевывать... Напрасно в Главном тюремном управлении Петербурга ломали головы над тем, откуда поступает точная информация! Дело объяснялось просто. На телеграфных станциях Сахалина и Дальнего Востока работали сыновья бывших каторжан, от самой колыбели они усвоили для себя законы каторги. Отпрыски тюремных заветов, они-то и сообщали сведения по цепочке телеграфных станций, а конспирация у них была строгая, как в подполье масонских организаций.
   ...Начальство на казенных пролетках уже разъехалось по своим квартирам, а колонна вновь прибывших каторжан еще долго втягивалась в распахнутые ворота острога, минуя арку, поверх которой было начертано: "АЛЕКСАНДРОВСКАЯ КАТОРЖНАЯ ТЮРЬМА РАЗРЯДА ИСПЫТУЕМЫХ". Вдоль длинных коридоров тюрьмы - обширные камеры с нарами в несколько этажей; двери камер облицованы железом и при ударе гудят, как броня. Возле печки - параша ведра на три, которую называют с некоторым уважением - "Прасковья Федоровна". На окнах камер - решетки. Все стены разрисованы похабщиной, а по этим кощунственным рисункам бесстрашно бегали легионы клопов. По диагонали камер протянулись веревки, чтобы сушить на них барахло. На узенькой полке выстроились кружки, котелки для еды и чайники. Воняло по всей тюрьме застарелой баландой из рыбы с добавкой черемши. У всех надзирателей были синие галуны, а синие шнуры тянулись от их подбородков к револьверам. Они покрикивали:
   - Впихивайся плотнее, местов более нету... давай, давай не стыдись! Чичас будет всем заковка в новые "браслеты", потом вас губернатор позовет к себе чай пить... Гы-гы-гы!
   - Хе-хе-хе... хи-хи-хи, - заливались в ответ подхалимы.
   Сразу от порога тюрьмы начинался штурм жилищных высот, ибо от положения на нарах каторга судит о достоинствах человека. Иваны занимали самые лучшие места, вокруг них располагались их "поддувалы", ударами кулаков и ног утверждавшие священные права своих сюзеренов от покушений всяких там "кувыркал". После Иванов чинно освоили нары "храпы" - еще не иваны, но подражающие иванам, силой берущие у слабого все, что им нужно. За храпами развалились на нарах "глоты" - хамы и горлодеры, поддерживающие свой авторитет наглостью, но в случае опасности валящие вину на других. Когда высшие чины преступной элиты удовольствовались своим положением на лучших нарах, подалее от "Прасковьи Федоровны", тогда - с драками, с божбой и матерщиной - все оставшиеся места плотно, как сельди в бочке, заполняли "кувыркалы", высокими рангами не обладавшие. Наконец, для самых робких, для всех несчастных и слабых каторга с издевательским великодушием отводила места под нарами:
   - Полезай! - хохотали с высоты нар. - Ишь гордые какие, еще сумлеваются... Ползи на карачках, хорь бесхвостый!
   Жалкие парии, отверженные и забитые, лезли под нары - в слякоть грязи, в нечистоты прошлого, в крысиную падаль. А ведь тоже бывали людьми! Их нежно растили матери, показывали врачам, причесывали гребешком их кудри, они бегали в школы, влюблялись, трепетали от первого поцелуя, а теперь... Теперь из-под нар выглянет лицо бывшего человека, испуганно оглядит всех и снова скроется в мраке отбросов каторги.
   Человек - это иногда звучит горько!
   Вечерело над Александровском, который разжег на улицах керосиновые фонари. На крыльце столичного клуба губернатору Ляпишеву снова встретился Оболмасов, очевидно его поджидавший:
   - Михаил Николаевич, ваше превосходительство... еще раз взываю к вам, дабы напомнить о своих лучших намерениях...
   - Не стоит, - придержал его Ляпишев. - Я вам уже говорил, что заявки на нефтяные участки давно сделаны, но дальше заявок дело не сдвинулось. Людей для новых разведок нефти я вам не дам, ибо каторга - не частная лавочка. Оплатить же казне работу ездовых, носильщиков, лесорубов и землекопов вы из своего кармана не в состоянии. Так о чем разговор?..
   Внутри клуба было тепло и уютно, над столами свисали фарфоровые абажуры типа "матадор" и грушевидные электрозвонки для вызова каторжных лакеев, которых ради услужения господам одевали в белые фартуки. Из глубин комнат доносилось щелканье бильярдных шаров, в клубном буфете слышались нетрезвые голоса чиновников. Здесь же были и местные дамы, которые, изнывая от лютейшей тоски, завистливо сравнивали свои туалеты, и, чем уродливее сидело платье на подруге, тем больше они им восхищались, зато жесточайшей критике подвергался любой удачный наряд, украшающий женщину:
   - Ах, душечка! Где вас так изувечили? Да скажите мужу, чтобы он этого вашего закройщика разложил поперек лавки и всыпал ему плетей сорок, как в старые добрые времена...
   Михаил Николаевич Ляпишев сам ввел в женский круг Клавдию Челищеву, рекомендуя бестужевку с самой лучшей стороны:
   - Клавдия Петровна вынуждена остановиться в моем доме, ибо молодой девушке, и сами о том ведаете, не так-то легко с приличной квартирой в нашем сахалинском бедламе.
   Он удалился к карточному столу, а Челищева была сразу же подвергнута детальному анализу со стороны сплетниц. При этом госпожа Маслова, жена полицмейстера, предупредила ее:
   - Голубушка, вы поступили крайне опрометчиво, воспользовавшись любезностью Михаила Николаевича. Никто не спорит, что он замечательный человек, благородный и умный, но... В его доме не он хозяин, а всем заправляет каторжная стерва Фенечка Икатова, и вы будьте с нею осторожнее. Такая мерзавка не только обворует, но и во сне придушить может...
   Клавочка, недолго побеседовав с дамами, убедилась, что их интересы ограничены каторгой: чиновницы со знанием дела обсуждали "лестницу наказаний", обругивали либерализм, восхваляя правила минувших годов, когда "все было проще":
   - Выдерут - и порядок! Куда смотрит Михаил Николаевич? При нем даже спать страшно: в окно влезут и зарежут.
   - Вешать надо! Раньше вот вешали, и было спокойнее... От вопросов каторги дамы незаметно перешли к предстоящему открытию магазинов японской торговой фирмы "Сигиура":
   - Кабаяси недаром же прокатил в Александровск и не станет водить нас за нос... Скоро здесь можно будет купить японские шелка, восковые цветы на шляпы, которые даже ароматизируют...
   Клавочка заглянула в читальню, где газеты, прибывшие с "Ярославлем", просматривал поджарый, остроглазый штабс-капитан местного гарнизона. При появлении девушки он встал:
   - Быков, Валерий Павлович... Слышал, что на Сахалин вас привело благородство ума и сердца. Так позвольте мне, старожилу, предостеречь вас от ошибок на будущее.
   - Пожалуйста. Я вас слушаю.
   - Если желаете выжить в наших условиях, воздержитесь отзываться о каторжанах положительно. Здешняя администрация живет с чужих страданий, кормится от чужого горя. Но все они ненавидят кормушку, из которой сами же насыщаются. Бойтесь проявить сочувствие к людям. Напротив, осуждая гуманизм, вы прольете сладостный елей на чиновно-тюремные души, и тогда они станут вашими союзниками. Иначе... иначе вас заклюют!
   - Неужели здесь все так ужасно?
   - Вы, наивное дитя, еще не знаете жизни, - продолжал Быков. - Вам, как и большинству русских бестужевок, приятно идеализировать жизнь, вы стараетесь видеть в человеке только хорошее. Должен вас огорчить. Не ищите романтики там, где ее быть не может. Каторга не признает благородства. Да и где тут быть благородству, если человека сознательно превращают в скотину?
   - Но разве можно так жить? - воскликнула Клавочка.
   - Можно, - ответил ей штабс-капитан. - И какая бы жизнь ни окружала меня, я сохраню честь своего мундира, как и вам я желаю оберечь от грязи свои прекрасные идеалы.
   - Вы, я вижу, тоже идеалист?
   - Извините, но я... карьерист! - честно признался Быков. - Я даже не стыжусь в этом признаться, ибо голубой мечтой моей жизни остается Академия Генерального штаба.
   - Вот как? Так поступайте в эту академию.
   - К сожалению, жизнь в гарнизоне сгубила меня своей рутиной, и вряд ли в условиях Сахалина я могу снова засесть за учебники, а без знания языков офицеру карьеры не сделать...
   К этому времени, пока они там разговаривали, впавший в уныние Жорж Оболмасов одолел уже третью рюмку в буфете, еще трезво соображая, что тюремщики Сахалина, окружавшие его, даже не пьют водку - они ее попросту пожирают. Статский советник Слизов, с трудом удерживая на конце вилки розовый кусочек кеты на закуску, убеждал Оболмасова не горячиться:
   - Ляпишев тоже не вечен! Уберут... за либерализм как миленького. Я уже пятерых губернаторов переслужил, и все - как с гуся вода. Придет другой, сделаете заявки, дадите нам керосину, и мы это дело как следует отметим... Ну, поехали!
   Напротив Оболмасова вдруг оказался японец в европейском костюме, четким движением он выложил перед инженером визитную карточку, отпечатанную на трех языках - русском, японском и английском.
   На столе сразу появилось шампанское.
   - Такаси Кумэда! Я представляю торговую фирму "Сигиура"... У вас какие-то досадные неприятности с губернатором? Консул Кабаяси просил меня заверить вас, что наша японская колония всегда будет рада помочь вам. Если это не затруднит вас, то завтра навестите нашего консула в моем доме.
   Оболмасова больше всего удивило, как чисто, как грамотно владел Кумэда русским языком, как великолепно сидел на нем полуфрак, как броско посверкивал алмаз в его перстне, какая обворожительная улыбка освещала его широкое доброжелательное лицо. С надеждой геолог принял его визитную карточку:
   - Я с удовольствием навещу вашего консула...
   Гостиниц в Александровске никогда не было, всяк устраивался где мог. Оболмасов временно ютился в доме Слизовых, куда его зазвала Жоржетта Иудична, не раз уже намекавшая:
   - Обожаю читать Мопассана... такие страсти, такой накал! А вам не кажется, милый Жоржик, что в сочетании наших имен уже затаилась некая магическая связь? Я же по вашим глазам вижу, что вы, как и я, обожаете классическую литературу...
   Иван Кутерьма имел на своей совести 48 убийств с грабежами, за что и получил "бессрочную" каторгу. Только такие вот бандюги, как он, имели право украшать ворот холщовой рубахи красными петушками, гордясь вышитым воротником, как генералы гордятся своими позлащенными эполетами. Теперь с высоты нар Иван Кутерьма лениво и дремотно надзирал за камерой, смиревшей под его взором, как воробьи, которые заметили полет ястреба на той высоте, какая воробьям никогда недоступна.
   Ближе к ночи, когда в камере уже собирались спать, лязгнули затворы железной двери и надзиратель объявил:
   - Потеснись, хвостобои! Тут еще один самородок... Это был Полынов, уже в кандалах, он держал под локтем котомку. Вся камера притихла в ожидании - что он скажет, что сделает, где сыщет для себя место: на нарах или под нарами? Полынов ничего не сказал. Он молча вдруг подошел к Ивану Кутерьме и швырнул к нему свою арестантскую котомку:
   - Ну ты! Сучье вымя... давай подвинься.
   Камера затаила дух. Но Иван Кутерьма, не прекословя, подвинулся, уступая место подле себя, и социальное положение Полынова на каторге сразу определилось. Полынов оглядел притихшую камеру своими лучезарными глазами и сказал всем:
   - Высокопочтенные джентльмены удачи! Сволочи, мерзавцы, ворюги, бандиты, гадины и подонки! Если кто из вас бывал в благословенной Швейцарии, тот, наверное, обратил просвещенное внимание на то, что над тюрьмами этой обожравшейся страны частенько реют большие белые флаги - в знак того, что в тюрьме нет ни одного заключенного. У нас же, в несчастной России, пора вывешивать над тюрьмами черные знамена - как символ того, что в тюрьме нам, бедным, уже негде повернуться...
   Небрежным жестом он запустил руку в отвислый карман арестантского халата, извлекая оттуда портсигар, и, щелкнув его крышкою, протянул папиросы к самому носу громилы:
   - Египетские, еще из Каира... прошу, синьор!
   Камера натужно вздохнула. Один старый "шлиппер" сказал:
   - Живут же люди... даже в тюрьме живут!
   Когда камера уснула, Полынов приник к уху Кутерьмы:
   - Слушай, Ванька, мне надо устроить "крестины", чтобы сменить имя. Сменить статью. Сроки каторги. Чтобы вылизать все прошлое дочиста и получить на руки "квартирный билет".
   Иначе говоря, Полынов желал избавиться от тюрьмы, чтобы из категории "кандальной" перейти на "квартирное" положение, на какое имели право люди с малыми сроками наказания.
   Кутерьма двинул могучей шеей, тихо ответил:
   - Ша! Поищем похожего на тебя... обработаем. Твои пятнадцать лет на три годика сменим. Но дорого обойдется.
   - Сколько? - спросил Полынов.
   - Пять синек, и никак не меньше... Гляди сам, сколько здесь поддувал и глотов - всех напоить надобно.
   (Пять "синек" - на языке каторги - это 100 рублей.)
   - Сойдет, - сказал Полынов, наблюдая в потемках, как большой жирный клоп, упившись крови, медленно тащится по стене.
   Иван раздавил клопа большим пальцем. Кутерьма знал Полынова еще с отсидки в петербургских "Крестах", где однажды Полынов, как знающий юрист, выручил его от большой беды, и с тех самых пор рецидивист ценил этого "валета", чуя в Полынове птицу высокого полета, способную парить на таких высотах, какие, пожалуй; недоступны ему самому... Каторга уснула. На нарах и под нарами, а кому не хватило места даже под нарами, те чутко дремали, сидя на параше. Ночью начинался прилив с моря, и речка Александровка на целых три версты возвращала свое течение назад, заливая при этом унылые окраины города, в котором никто и никогда не бывал еще свободен...

9. ЛЮДИ, НЕФТЬ И ЛЮБОВЬ

   Дело было на окраине Александровска, в самом начале Рельсовой улицы, где стоял небольшой домик, окруженный жидким штакетником, за ним виднелись грядки огорода, приготовленные для посадки огурцов и картофеля. В этом убогом домишке проживал политический ссыльный Игнатий Волохов, социал-демократ.
   Ольга Ивановна, жена его, сидела возле окна, прострачивая на швейной машинке "зингер" длиннейший шов заказного платья. Мужа дома не было - он давал уроки в школе, и женщина тихо плакала. С улицы скрипнула калитка, пришел товарищ ее мужа - Вычегдов, тоже политический ссыльный:
   - Здравствуй, Оля... Ты никак плачешь?
   - Не обращай внимания, - ответила женщина. - Просто у меня не стало сил терпеть это отвратительное хамство...
   Они прошли в комнату. Вычегдов сел на стул.
   - Все-таки, Оля, ты скажи, кто тебя обидел?
   - Мне сегодня самым вульгарным образом надавали пощечин. Знаешь эту мерзавку Жоржетту Слизову? Так вот... Местные красотки раскритиковали ее новое платье. Я сегодня прихожу получить с нее деньги за шитье. Она швырнула в меня рублем, а потом... пришлось смолчать. Ради мужа. Ради детей.
   - Правильно сделала. Только не плачь. Даже это пройдет, как проходит в нашей жизни многое... бесследно!
   Вернулся из школы муж. Женщина накрыла для мужчин стол к обеду. Волохов пригляделся к товарищу по несчастью.
   - Ты чем-то удручен? Я не ошибся? Вычегдов выгнул плечи и резко опустил их:
   - Не знаю, что и сказать.
   - Так скажи то, чего ты сам не знаешь...
   - Слушай! Недавно я встретил на улице партию кандальных последнего "сплава", которых гнали на работу. Сплошь уголовники! Но лицо одного из них мне показалось очень знакомым. Где-то я видел его раньше... да, встречал.
   - Так что же тебя удивляет? - спросила Ольга.
   - Кажется, он меня тоже узнал. Но при этом отвернулся столь преднамеренно, что это и насторожило меня. Если он из "политиков", то ему бы только радоваться, увидев меня... Убей бог, не могу вспомнить фамилию этого человека. Но из головы не выходит его подпольная кличка - не то "Техник", не то "Мастер", что-то в этом роде. Кажется, - досказал Вычегдов, - у него потом возникли какие-то связи с боевиками польской ППС.
   Волохов спокойно дохлебывал из тарелки рыбный суп. Он сказал, что в этом случае надо быть крайне осторожным, дабы не подвести товарища излишним вниманием к нему:
   - Он, может, и отвернулся от тебя нарочно, давая понять, что прибыл на Сахалин под другим именем и нам до поры до времени не следует с ним встречаться. Сам придет!
   - Вполне возможно, - согласилась с мужем Ольга. - Сейчас в Варшаве проходит процесс по делу экса в лодзинском банке, и, если он связан с боевиками ППС, то ему выгоднее всего затеряться в массе всякого уголовного сброда.
   - Ну ладно, - ответил Вычегдов, - я не стану искать контактов с этим человеком, но у меня есть связи с тюремной шпаной. Я постараюсь через них узнать, под какой фамилией он прибыл на Сахалин... Может, это просто роковое совпадение!
   - Такое тоже бывает, - добавил Волохов.
   И больше они к этой теме не возвращались.
   Запах нефти Сахалина давно раздражал обоняние многих аферистов. С острова Суматра заявился некий ван Клейе, называвший себя голландцем; за ним в тайгу Сахалина проникли и другие иностранцы, жаждущие немыслимых прибылей. Теперь понятно, почему генерал-лейтенант юстиции Ляпишев отказал Оболмасову в поддержке, ибо во всех этих разведчиках нефти он усматривал банду проходимцев, желавших погреть руки под буйным пламенем будущих факелов, рвущихся из недр Сахалина...
   Жорж Оболмасов с большим старанием завязал перед зеркалом галстук, взял в руки тросточку и сказал себе:
   - Еще посмотрим! Где нефть, там и деньги. Уверен, что старик Нобель еще позеленеет от зависти к моим личным доходам...
   В японской колонии его ждали. После множества бытовых неудобств, испытанных в доме Слизовых, было приятно ощутить благоустройство японского жилья. Две молоденькие японки низко кланялись молодому геологу. Такаси Кумэда сказал, что консул Кабаяси не замедлит явиться. Как и Кумэда, почти все члены японской колонии Александровска хорошо владели русским языком, мужчины держались молодцевато, с большим внутренним достоинством, но крайне вежливо... Один из них сказал Оболмасову:
   - Мы, живущие в Александровске единой дружной семьей, конечно же, наблюдаем множество недостатков жизни на Сахалине, однако нам, посторонним наблюдателям, не пристало вмешиваться в чужие дела. Нравится нам это или не нравится, наша японская колония держится подальше от ваших дел...
   После такого предупреждения появился сам Кабаяси.
   - Мы очень огорчены теми неприятностями, которые доставило вам общение с губернатором... Вы уже знаете, - говорил Кабаяси, посверкивая очками, - что нам безразличны дела сахалинской каторги, но мы испытываем давнее беспокойство от появления на острове иностранцев, привлеченных запасами нефти. Россия и Япония - добрые соседи, и нам не может нравиться, что по следам вашего лейтенанта Зотова в тайгу пробираются всякие авантюристы типа инженера ван Клейе...
   Оболмасов почтительно сложил на коленях ручки, еще не понимая, к чему клонится этот разговор и почему ему, вчерашнему студенту, оказывают столько неподдельного внимания. В соседней комнате японки тихо наигрывали на сямисенах, а Такаси Кумэда ловко разлил по бокалам французское шампанское.
   - Нам, - сказал он с улыбкой, - приятнее видеть русские нефтяные промыслы на Сахалине, нежели наблюдать активность подозрительных пришельцев, что в будущем станет угрожать спокойствию наших границ. Мы уже выяснили: Клейе - это не ван Клейе, а фон Клейе, он просто немец, женатый на яванке, но приезжал на Сахалин от американской компании "Стандард Ойл".
   - Я вас хорошо понимаю, - с важным видом кивнул Оболмасов, хотя в этот момент он показался сам себе таким жалким, таким ничтожным, ибо перед ним сидели энергичные деловые люди, знающие как раз то, о чем никогда не писалось в газетах.
   - Господин Ляпишев, - продолжал Кабаяси, - обошелся с вами чересчур сурово. Нам хотелось бы, ради восстановления справедливости, исправить ошибку губернатора, но при этом мы совсем не желаем вызывать его недовольство. Что вы скажете, Оболмасов-сан, если мы предложим вам свою помощь?
   - Как вы сказали? - сразу напрягся Жорж. Такаси Кумэда наклонил бутыль над его бокалом:
   - Господин почтенный консул выразился достаточно ясно. Мы, японцы, согласны субсидировать ваше предприятие по разысканию нефти. Дадим вам своих носильщиков, которые выносливее ваших недоедающих каторжан. Снабдим снаряжением и продуктами, чтобы вы, ни в чем не испытывая нужды, провели геологические разведки Сахалина в тех самых районах, на какие мы, японцы, уже знакомые с островом, вам и укажем.
   Вино подогрело утерянные еще вчера надежды:
   - А если я не сыщу залежей нефти именно в тех районах, на которые вы, японцы, мне укажете? - спросил геолог.
   - И не надо нам нефти! - вдруг рассмеялся консул Кабаяси. - Плоды ваших трудов останутся в триангуляции местности, в нанесении на карты просек, лесных завалов, даже звериных троп, ведущих к водопадам, в отметках речных бродов и высот сопок... Кстати, с вами будет наш отличный фотограф!
   - Зачем? - искренне удивился Оболмасов.
   - Должны же мы, вкладывая средства в вашу экспедицию, иметь хоть малейшую выгоду от нее, - пояснил Кумэда. - Мы издадим в Японии красочный альбом с видами Сахалина, и появление такого альбома уже одобрил сам губернатор Ляпишев.
   Кабаяси нежно коснулся плеча геолога:
   - Мы люди деловые, и наши дружеские отношения не мешает скрепить контрактом. Думаю, пятьсот рублей жалованья на первое время вас устроит. В контракте мы особо оговорим, что летний сезон вы можете проводить в пригородах Нагасаки, где для вас будет приготовлена дача с красивыми служанками...
   Оболмасов совсем размяк: такой ледяной холод от русского губернатора и такое радушное тепло от солнечной Японии, еще издали посылающей ему улыбки сказочных гейш на пригородной даче, утопающей в благоухании нежных магнолий.
   - Вы меня просто спасли! - отвечал он японцам. Кумэда, как заправский лакей, открыл вторую бутылку.
   - У русских, - сказал он, - есть хороший обычай любое дело фиксировать хорошей выпивкой. Мы, японцы, любим закреплять дружбу еще и фотографированием... на память!
   Кабаяси отсчитал Оболмасову аванс в новеньких ассигнациях, которые даже хрустели, потом надел котелок.
   - Это неподалеку. Совсем рядом, - сказал он. В уютном фотоателье ловкий японец сделал несколько снимков с группы японской колонии, затем Кабаяси усадил Оболмасова на стул, а по бокам его встали сам консул и Кумэда.
   - Я душевно тронут, - расчувствовался Оболмасов, благодаря японцев. - Вы меня растрогали до самых глубин души. Хрустящие ассигнации нежно шелестели в его кармане. ...Что ему теперь этот старый брюзга Ляпишев?
   С тех пор как в доме Ляпишева появилась молодая и свежая, краснощекая Клавдия Челищева, горничная Фенечка Икатова ходила с надутыми губами, нещадно колотила посуду на кухне, раздавала пощечины кухарке и дворнику, всем своим поведением давая понять военному губернатору Сахалина, что...
   - Совесть тоже надо иметь! Мы не какие-нибудь завалящие. Хотя и по убивству сюда попали, но себя тоже помним... не как эта задрыга! Приехала и теперь фифочку из себя корчит...
   Статский советник Бунге, кажется, уже понимал, что лишние сплетни в городе никак не украсят карьеру Ляпишева новейшими лаврами, а Челищева явно подозрительна своим появлением на Сахалине, где никто не нуждается в ее гуманных услугах.
   - Я, конечно, приветствую ваши благие намерения, - сказал ей Бунге. - Но, посудите сами, куда я вас пристрою? В таежные выселки вы сами не поедете, а в Александровске... Знаете что - решил он. - По воскресеньям тут много бездельников шляется по улицам, всюду скандалы и драки... Не возьмете ли вы на себя труд устроить для народа воскресные чтения?
   Михаил Николаевич Ляпишев горячо одобрил идею своего помощника, желая Клавдии Петровне всяческих успехов:
   - Я со своей стороны накажу полицмейстеру Маслову обеспечить в Доме трудолюбия должное благочиние, а средь чиновников велю объявить подписку на граммофон. - Губернатор похлопал себя по карманам мундира, переворошил бумаги на своем столе: - Целый день ищу портсигар. Куда же он задевался?..
   Клавочка со всем пылом юности увлеклась сама, увлекла и других в это новое для Сахалина дело. Среди каторжан нашлись отличные певцы, хор арестантов существовал и ранее; бестужевка выписала из Владивостока серию школьных картин на темы русской истории, развесила на стенах красочные картины с изображениями печени пьяниц, она старательно зубрила стихотворения из популярного сборника "Чтец-декламатор".
   - Голубушка вы моя, - сказал ей Ляпишев, - все это замечательно, но я ведь, старый дурак, забыл о главном... Что же вы не просите у меня жалованье за старания свои?
   - Я об этом как-то и не подумала. Извините.
   - Не извиняйтесь. Одним духом святым не проживете...
   Подозревать Ляпишева во влюбленности было бы несправедливо, но его опека Челищевой, почти отеческая, вызвала немало кривотолков в Александровске, где чиновные Мессалины радовались любой сплетне, порочащей кого-либо. Наконец в воскресный день Дом трудолюбия украсили изнутри ветками хвои, гулящий народ заглядывал с улицы, любопытствуя:
   - А чего будет-то! Молиться заставят али еще как?
   - Чтения будут! Читать нам всякое станут, а потом всыпят всем плетей по десять, чтобы мы себя не забывали.
   - Лучше бы нам фокус-покус показывали. Я вот, когда в Москве жил, так завсегда балаганы навещал. Сначала фокусников посмотрю, потом у кого-либо кошелек свистну...
   Народ, все-таки собрался. Были и женщины из ссыльных, тут же баловались дети. Клавочка допустила большую ошибку, открыв первый вечер лекцией о климате Сахалина, которую попросила прочесть ссыльного интеллигента Сидорацкого, служившего на александровской метеостанции. Своей лекцией, начатой с теории атмосферного давления, он чуть было не загубил все дело с самого начала, тем более что сахалинская публика всегда испытывала лишь одно постоянное давление - от начальства, а на атмосферу пока еще не жаловалась.
   - Ты нам глупости не заливай! - подсказывали из зала. - Уж коли мы тут собрались, так давай пляши...
   Явно заскучав от картины ужасной борьбы между циклонами и антициклонами, публика потянулась к дверям, чтобы вернуться на базарную площадь, где кружилась праздничная карусель, где торговал трактир Недомясова и куражились пьяные. Но тут из глубин зала поднялся другой интеллигент, тоже из каторжных, но из уголовных. Он легко запрыгнул на сцену:
   - Дорогие мои соотечественники! - обратился он к публике. - Я вам расскажу о климате Сахалина лучше этого умника. Судьба-злодейка распорядилась нами таким образом, что мы попали в удивительную страну, где никогда не было никакого климата, зато всегда была паршивая погода. Между тем, если взглянуть на карту, - он смело указал на плакат, изображающий перегнившую печень алкоголика, - то мы увидим, что Александровск затаился на одном уровне с Киевом, откуда повелась земля Русская, а каторжная тюрьма в Корсаковске - на широте блаженной Венеции, где итальянский народ, дружественный России, с утра пораньше, даже не позавтракав, отплясывает огненную тарантеллу. Считайте, что нам здорово повезло! Другие людишки, чтобы попасть в Венецию, тратят бешеные деньги на дорогу, а нас привезли в эти широты бесплатно, да еще бдительно охраняли, чтобы мы не разбежались... В прошлом году ссыльнопоселенец Степан Разин, тот самый, жена которого драпанула к господину исправнику в кухарки, снял со своего огорода сразу десять мешков отборной картошки. Среди нее попадались экземпляры величиною с тыкву, а на огороде Маньки Путанной вырос огурец неприличной формы, почему и был отобран для показа в музее, как небывалое чудо сахалинской природы...
   Публика оживилась, а лектор сказал, что оваций не надо:
   - Лучше угостите меня папиросочкой... найдется? После такого "климата" Клавочке было нелегко перейти к декламации, но она уже шагнула на край подмостков:
   - Друзья мои, я прочитаю вам стихи, какие хотите. В первом ряду она заметила неопрятного старика с бельмом на глазу, который визгливым голосом требовал:
   - Про любовь нам, барышня... про любовь бы нам!
   - Хорошо, - сказала девушка, - слушайте о любви:

Я чувствую и силы и стремленье
Служить другим, бороться и любить:
На их алтарь несу я вдохновенье,
Чтоб в трудный час их песней ободрить...
Гражданские мотивы из Надсона не устраивали старика:
   - Про любовь... про это самое... - повизгивал он. Но кто поймет, что не пустые звуки
Звенят в стихе неопытном моем,
Что каждый стих...

   И тут она заметила, что этот старец с бельмом, который так жаждал стихов "про любовь", уже запустил руку в карман ближнего своего и, не сводя глаз с Челищевой, очень аккуратно извлекал кошелек. Это было так мерзостно, настолько паскудно и отвратно, что Клавочка не выдержала:
   - Какая подлость! - крикнула она вору. - Я вам читаю стихи о самом святом на свете, а вы... неужели не стыдно? Старик пустил ее "вниз по матушке, по Волге":
   А вот крест святой - не брал. Хучь обыскивайте...
   Кошелька так и не нашли. Но бельмастого сама же публика выставила на крыльцо Дома трудолюбия, в зале было отчетливо слышно, как он орал от побоев, потом воцарилось прежнее благочиние, и один пожилой конокрад сказал Клавочке:
   - Читай дале нам, барышня! Энтот хорь старый воровать по воскресеньям уже не станет, потому как мы все лапы ему в дверях перешибли. А про любовь нежную мы завсегда слушать согласны, потому как это - дело святое, и, пока мы живы, оно всех нас касается... Тебя, барышня, тоже!

10. КРЕСТИНЫ С ПРИЧИНДАЛАМИ

   Сидя на нарах, Полынов доктринерски рассуждал:
   - Конечно, тюрьма консервирует лучшие качества, с которыми человек вошел в тюрьму, но эта же тюрьма усугубляет все пороки, с которыми порочный человек вступает в тюрьму...
   Последнее время он жил в обостренной тревоге. Полынов предчуял, что если ему выпадет "воля", то жизнь в городе не позволит сменить долгий срок на малый, сфабриковать для себя новую биографию вместе с новым именем будет гораздо труднее, нежели здесь, пока он сидит на нарах в "кандальной".
   - Чего маешься? - спрашивал его Кутерьма.
   - Не маюсь, а размышляю...
   По законам Сахалина, осужденный на 20 лет каторги обязан отсидеть в "кандальной" (испытуемой) тюрьме 4 года, кто получил 15 лет - сиди 3 года, со сроком осуждения в 10 лет - два года "кандальной" и так далее. Но этот режим из-за нехватки мест в камерах постоянно менялся, и арестантов раньше срока переводили из "кандальной" в "вольную" тюрьму, а многих попросту гнали на улицу. Но таких снабжали сухим пайком от казны, каждый день они обязаны вернуться в тюрьму - на работу! Однако ловкачи отдавали свой паек голодным, которые за них трудились на каторге, а сами они занимались чем хотели.
   - Кутерьма, - вдруг сказал Полынов, - я на днях встретил на улице человека, который с большим интересом вглядывался в меня. Не дай бог, если он еще не забыл мою фамилию и мою кличку... Мне нужно ускорить шикарные "крестины" по каторжному обряду со всеми причиндалами. Сам понимаешь!
   - Ладно, - крякнул Иван, - я переговорю с майданщиком.
   Майданщик на каторге - фигура знатная, и кто сильнее - иван или майданщик - этот вопрос разрешить трудно. Бывало и так, что иван, повздорив с майданщиком, сдыхал с ножом под лопаткой, а майданщик как ни в чем не бывало снова приходил в его камеру, словно коробейник с товарами:
   - Налетай - подешевело! Вот и папироски скручены, вот и халва нарезана, а яички сольцою присыпаны...
   Ящик, в котором майданщик разносил по тюрьме товары, имел двойное дно: под безобидной крышкой укрывались от глаз надзирателей бутыли со спиртом, колоды игральных карт и порции "марафета" (кокаина). Иваны, как правило, заканчивали свою житуху на кладбище Александровска, а майданщики выходили из тюрем Сахалина подпольными банкирами, становясь почтенными домовладельцами Владивостока, хозяевами лавок в Николаевске и магазинов в Хабаровске... Кутерьма неслышно подсел к майданщику:
   - Ибрагим, выручи - нужен хороший "дядя сарай".
   Для "крестин" требовался наивный простак, еще не потерявший дурную привычку верить всему, что ему говорят добрые люди. Кутерьма предупредил майданщика, что "сарай" нужен не старый, чтобы обязательно грамотный, чтобы его внешность ничем особым не выделялась, чтобы преступление у "сарая" было плевое, а срок каторжных работ пустяковым.
   - Есть один такой. Эй, где тут семинарист Сперанский?
   - Да эвон, "Прасковью Федоровну" кормит... На параше расположился молодой смазливый парень, и Кутерьма, оглядев его, вернулся на свои нары - к Полынову.
   - "Сарай" сгодится, - доложил он.
   - А ты узнавал - кто он и за что на Сахалине?
   - По мелочи пошел. Сам-то из духовных. Послали в деревню из семинарии псаломщиком. А там в церкви попадья - такая язва! Уговорила помочь ей от попа избавиться, чтобы не мешал любовь крутить. Вот он и вляпался... Шпана! Кувыркало поганое...
   Пока Иван искал "дядю сарая", Полынов успел отрезать от халата пуговицы, внутри которых были зашиты деньги:
   - Пять "синек" на всякие причиндалы, бери.
   - Начнем "крестины" с божьей помощью. Нам не первый раз...
   Бывший семинарист Сперанский еще ублажал "Прасковью Федоровну", когда удар кулаком обрушил его с параши на пол. Он вскочил, моргая глазами, подтягивал штаны:
   - За что? Уже и подумать не дадут как следует.
   - Тебе, может, еще и газетку почитать хоца?..
   С этого момента жизнь превратилась в сущий ад. Преступный мир слишком жесток, а Сахалин до мелочей отработал гнусную систему "крестин", чтобы жертва звериных законов каторги нигде и ни от кого не знала спасения. Сперанского методически подвергали побоям, у него отбирали последнюю пайку хлеба, в кружку с чаем сморкались и плевали. Глядя на "поддувал", и вся камера включилась в травлю забитого человека, видя в его страданиях лишь веселое развлечение от тюремной тоски.
   - Да что изгиляетесь-то? - плакал семинарист. - Рази ж я не человек? Поимейте ко мне хоть толику жалости...
   С высоты нар, лениво покуривая, Кутерьма пристально наблюдал за жертвой, стараясь не прохлопать тот рискованный момент, когда человеку самая паршивая смерть от бритвы или веревки покажется слаще этой кошмарной жизни.
   - Тока б не повесился, - рассуждал Иван.
   - Следи, - напомнил ему Полынов, который, вроде постороннего наблюдателя, не вмешивался в процедуру "крещения".
   Наконец Сперанский, уже не видя спасения от издевательств, стал взывать к милосердию тюремных надзирателей.
   - Откройте! - барабанил он в железные двери. - Спасите меня, люди добрые... За что мне это наказание господне?
   - Пора, - тихо скомандовал Полынов.
   Одним гигантским прыжком Кутерьма пролетел от нар до дверей камеры. В его кулаке блеснуло хищное лезвие ножа, и все мучители прыснули по углам, как мыши при виде кота.
   - Пришью любого, - пригрозил Иван. - У-у, глоты, шпана липовая... Что ж вы с парнем-то делаете? Ежели кто еще тронет его, тому не с ним, а со мной дело иметь.
   Сперанский приник к плечу бандита, горько рыдая:
   - Спасибо вам, хороший вы человек. Вступились! И маменьке напишу, чтобы она всегда за вас бога молила...
   Кутерьма сунул ножик в свои опорки, обнял парня:
   - Не бось! Мое слово верное. Жизнь будет у нас - во! Другие ишо позавидуют, каково мы жить-то станем... верь мне, верь.
   Первым делом с высоты нар спихнули какого-то жулика, на его место с почестями разместили Сперанского, который совсем ошалел от внимания, когда у него появилась даже пуховая подушка.
   - Во! Хорошего человека как же нам не уважить?..
   Майданщик раскрыл свой волшебный ящик. Были у него кусочки ветчины, надетые на спички, колбаса кружочками. Семинарист, копейки за душой не имея, раньше только облизывался в своем убежище под нарами, взирая на такую гастрономическую роскошь, а теперь его под локотки представили Ибрагиму:
   - Выбирай себе любое, как король на именинах.
   - Курнуть бы мне, - скромно просил семинарист.
   Самодельные цигарки, скрученные из газеты, стоили пятачок, а завернутые в папиросную бумажку - по гривеннику. "Поддувалы" с наигранным возмущением набросились на Ибрагима:
   - Ты, жлоб, сам давись своим дымокуром. А мы тебе золотого человека показываем, имей уважение... Ты ему папироски гони! Давай, халвы отрежь. Ветчинка тоже сгодится...
   В окружении новых друзей Сперанский сидел на нарах, после долгого голодания уплетал куски ветчины, ему поднесли стакан водки, налили еще. Отовсюду он слышал похвалы себе:
   - Золотой парень! Ты ешь, ешь. Не стыдись. Надо будет, мы ишо достанем. И чего это ранее ты не дружил с нами?
   Появились карты. Сперанскому говорили:
   - Ты фартовый, сразу видать. Метнем, что ли?
   Окосев от дурной водки и тяжелой пищи, семинарист шлепал по доскам нар замызганные картишки и сам дивился. как ему везло. Дали три "цуга", а карман уже раздулся от денег.
   - Весь "мешок" увел... надо же, а! - говорили воры. - Фартовый, такой любую карту возьмет. Видно, что парень хват...
   Семинарист уже сам покрикивал на майданщика:
   - Эй... как там тебя зовут, кила казанская? А ну, крути машину, чтобы сразу бутылка на нарах была... гуляем!
   Его опять хлопали по спине, дурили голову похвалами:
   - Конечно, теперь чего не гулять? Из-под нар вылез, а видно, что любого ивана соплей пополам перешибет...
   Утром следовало тяжкое пробуждение, но едва Сперанский оторвал голову от подушки, "поддували" стали кричать:
   - Ибрагим! Аль не видишь, что человек мучается?
   Стакан водки, настоянный для крепости на махорке, снова раскрасил каторжное бытие голубыми цветочками фальшивого счастья. Опять, как вчера, Сперанский пожирал кусочки ветчины со спичек, размачивал в чае пряник, даже загордился:
   - А на что мне пайка тюремная? Пущай другие трескают...
   Уже плохо соображая, видел он, что не так легко идет к нему карта козырная, карман болтался свободно, а всякие "храпы" и "глоты" хапали с банка деньги, утешая его:
   - Да, брат, сегодня тебе фарта не стало. Ну, с кем не бывает? Ставь на бочку остатние, а завтрева отыграешься...
   Утром Ибрагим потянул его с нар за ноги.
   - Когда платить будешь? - спросил он.
   - За что платить-то? - не понял его семинарист.
   - Ветчина и колбаска кушал. Водка моя пил. Папироска моя курил. С тебя сорок рублей, отдай и не греши.
   - Бога-то побойся! - тонко завыл Сперанский.
   Майданщик покрыл его грязной бранью:
   - Я твоего бога не знаю, у меня свой Аллах водится. И не Ибрагим я тебе, а - отец родной. С моего майдана вся тюрьма пил и кушал. Плати, если "темной" не хочешь.
   Отовсюду слышались с нар возмущенные голоса людей, которые еще вчера доедали за семинариста его же объедки:
   - Иль закона не знает? Давай, гони кровь из носу. "Гнать кровь из носу" - на языке каторги значило расплачиваться с долгами. Сперанский еще не мог привыкнуть к мысли, что задолжал "отцу родному" 40 рублей, а его уже обступили со всех сторон всякие наглецы-"поддувалы":
   - Гони две синьки, чтобы из носу капало... Ты что, паскуда худая? Или забыл, что вчера продулся вконец? Ежели к вечеру не дашь кровь из носу, с "пером" в боку спать ляжешь...
   Настал вечер. Сперанский взялся вынести парашу. Опорожнив ее над ямкой нужника, он обвил себе шею длинной бечевкой, чтобы оставить этот проклятый мир, но из мрака услышал голос:
   - Чего ж ты, миляга, в петлю полез? Так дело не пойдет. Я ведь предупреждал, что на меня всегда положиться можно...
    Кто здесь? - испуганно вскрикнул семинарист.
    Из потемок нужника вдруг выступил Иван Кутерьма, он привлек парня к себе и подарил ему в уста скверный поцелуй Иуды:
   - Сейчас перекрестим тебя, только не пугайся... - Вот теперь начинался разговор уже по делу: - Есть один человек у меня, которому помочь надобно. Ему пятнадцать лет всобачили. Возьмешь на себя его срок вместе с фамилией. А ему отдашь свои четыре годика и свое духовное звание. Я, сам ведаешь, худого тебе не хочу. Мне, как бессрочному, все равно бежать следует. Будешь моим товарищем. Рванем с Сахалина вместе. Дорогу до мыса Погиби я уже изучил, лодку у гиляков стащим и махнем на материк, а там...
   Матерый вор, он расписал будущее такими красками, что дух захватывало: огненные рысаки увозили их к московскому "Яру", самые красивые шлюхи расточали неземные ласки.
   - Со мною не пропадешь, - заверял Иван Кутерьма. Голова шла кругом, но и жутью веяло от мысли, что на него вешают чужие грехи, а пятнадцать лет каторги - это не четыре года. Кутерьма сразу заметил колебания Сперанского:
   - Не рыдай! Деваться-то тебе все равно уже некуда. Вся судьба собралась в гармошку. Хошь, я тебе сразу деньги дам, чтобы пустил кровь из носу, и никто в камере тебя мизинцем не колыхнет. А ежели, сука, ты от моих "крестин" откажешься, тогда... Сам знаешь, каторга - это тебе не карамелька!
   Только теперь Полынов подошел к семинаристу. Он не стал вдаваться в лирику, сразу перешел в энергичное наступление:
   - Тля! Слушай меня внимательно. Ты берешь мое имя, берешь и грехи мои. Если спросят, за что получил пятнадцать лет, отвечать будешь конкретно - за три экса! Запоминай: сначала было ограбление Коммерческого банка в Лодзи...
   - Боюсь, - расплакался семинарист.
   Полынов жесткой хваткой взял парня за горло:
   - Еще ты увел кассу бельгийского экспресса. Ну, а что касается экса в Познани, так я тебе этот экс прощаю, ибо в криминаль-полиции Берлина мое дело осталось недоказанным... Чего дрожишь, тля?
   - Страшно мне, - признался Сперанский. - Да и не запомнить всех названий... Нельзя ли чего попроще?
   - Проще не получится, ибо жизнь - слишком сложная штука. Еще раз повторяю: Лодзь, почтовый вагон и... Познань! А взяли тебя, сукина сына, за рулеткой в Монте-Карло.
   - Да что я мог делать там, господи?
   - Ты, дурак, ставил на тридцать шесть.
   - Не бывал я там! Даже не знаю, где такой...
   - Так и говори, что в Монте-Карло никогда не бывал. А тебе никто не поверит, ибо любой преступник всегда отрицает посещение тех мест, где он свершил наказуемое деяние. Осознал?
   - Да ведь погубите вы меня.
   - Не ври, - жестко произнес Полынов. - Ты сам несчастного попа загубил, чтобы с попадьей его выспаться. Так что не выкручивайся, а получи свои пятнадцать лет каторги и будь доволен, что еще легко от меня отделался...
   Семинарист, схваченный за глотку, неожиданно встретился с взглядом желтых глаз, он заметил даже ухмылку на тонких губах Полынова, и тут он понял, что этот человек, отдавший ему свои преступления, выше всей уголовной камеры, выше даже его "крестного отца" - бандита Ивана Кутерьмы.
   - Ладно, - обмяк семинарист. - Только отпустите меня...
   И пальцы на его шее медленно разжались.
   Сперанский (бывший Полынов) скоро вышел из тюрьмы, получив "квартирный билет", дабы существовать на свой счет, уже не надеясь на помощь от казны. Кутерьма остался на своих нарах. Бандит не знал, что придет срок - и он станет мешать Полынову, как опасный свидетель прошлого, а тогда Полынов, им же "перекрещенный" в Сперанского, должен будет убрать Кутерьму с этой грешной земли; дабы тот не мешал ему жить... В городе Полынов снял себе "угол" на Протяжной улице в квартире Анисьи, которая торговала на базаре протухшими селедками. Эта бой-баба, немало повидавшая на своем веку, не раз умилялась набожности своего постояльца, часами простаивавшего перед иконами:
   - Господи, простишь ли и помилуешь ли меня, грешного?
   Вызнав о грехах постояльца, Анисья даже пожалела его:
   - Сама баба, так по себе ведаю, что все беды от нас происходят. Ты, мил человек, от нашего брата держись подалее...
   Итак "крещение" состоялось удачно. Полынов все рассчитал правильно и не учел лишь одно важное обстоятельство -- благородных порывов Клавочки Челищевой, которая, кажется, влюбилась в него из чувства женского сострадания.

11. КОЛЛИЗИИ ЖИЗНИ

   Было утро. Дети еще спали. Ольга Ивановна Волохова поправила на них одеяло и снова вернулась к швейной машинке.
   - Может ли быть что-либо гадостнее-со вздохом сказала она своему мужу. - Я, получившая образование в Женеве, жена социал-демократа, убежденная сторонница женской эмансипации, теперь, чтобы заработать на кусок хлеба, вынуждена шить платье на заказ... И - кому? - с горечью вопросила женщина. - Для уголовной преступницы Фенечки Икатовой, этой строптивой фаворитки нашего стареющего губернатора.
   - Ладно, ладно, - ответил Игнатий Волохов, собираясь в школу давать уроки детям каторжан. - Не пытайся, моя дорогая, подвергать анализу сложные коллизии сахалинской жизни... Кстати, - спросил он, застегивая портфель, - что пишут в газетах об этом процессе в Лодзи по поводу экса в банке?
   Ольга Ивановна надавила педаль своего старенького "зингера", который давал вдоль шва четкую аккуратную строчку:
   - Суд закончился. Главного повесили в цитадели Варшавы, остальным дали большие сроки. Не исключено, что кто-либо из боевиков ППС вскоре появится у нас на Сахалине.
   Вечером Волохов застал жену в большой тревоге.
   - Слава богу, что ты пришел, - сказала Ольга Ивановна - А то ведь я уже хотела взять детей и уйти к соседям.
   - В чем дело? И что случилось тут без меня?
   - За нашим домом, кажется, ведут наблюдение.
   - С чего ты это взяла?
   - Я сидела вот так, лицом к окну, перед машинкой, когда заметила странного человека, который издали следил, кто к нам приходит и кто уходит... Мне страшно! - призналась женщина. - Кругом убийства, грабежи, насилия...
   - Как он выглядел, этот человек?
   - Еще молод. Строен. Чувствуется, что сильный. Одет же в обычный бушлат, какие выдают арестантам, когда они из "кандальной" переходят в "квартирные".
   Волохов просил ее подавать ужин:
   - Успокойся, Оленька, мы с тобой не такие уж богатые, чтобы нас грабить. Тут что-то другое... А вот и новость: на барахолке сегодня была облава с большим оцеплением.
   - Что искали? Наверное, беглых?
   - Да ерунду искали - портсигар с зеркальцем.
   - Из-за портсигара такой шум?
   - Портсигар-то увели прямо со стола губернатора, вот старик и взбеленился. Понятно его раздражение, если в кабинете губернатора бывают свои люди... Бунге ведь не утащит!
   Волохов хорошо знал Сахалин, он был членом Русского географического общества, которое недавно просило его написать статью о низкой рождаемости на острове. Когда жена и дети уснули, ссыльный присел к столу, приподняв для яркости света фитиль керосиновой лампы. Отчет предназначался к публикации, а потому, чтобы цензура не очень придиралась, Волохов открыл статью цитатой из правительственного сообщения от 1899 года: "Трагический недостаток женщин порождает разврат, подрывающий семейные начала, без которых колонизация Сахалина невозможна... Вступив на остров, женщина перестает быть человеком, становясь безличным предметом, который выдается поселенцу вместе с коровой и свиноматкой, женщину могут отнять у него, продать, изуродовать, уничтожить". Что говорить о нравственности, - продолжал Волохов, - если на 8 мужчин приходится 1 женщина, отчего на Сахалине процветает откровенная полиандрия, а девочки с 10 лет вступают в половую жизнь, чтобы заработать на пропитание. Проституция снижает рождаемость..."
   Волохов сильно вздрогнул! Перед ним темнел квадрат ночного окна, а в расщелине ситцевой занавески он увидел лицо неизвестного человека, в упор смотревшего на него. Волохов быстро задул лампу и шагнул прочь от окна, боясь выстрела. Он слышал, как тихо прошелестели удаляющиеся шаги, скрипнула калитка и снова наступила тишина. Рельсовая улица спала.
   - Оля права, - сказал себе Волохов, - тут дело нечистое. Кто этот тип, что шляется по ночам? Что ему надо от нас?..
   Было известно, что полицмейстер Маслов носит под шинелью стальную кирасу, ибо его уже не раз пытались зарезать. Ладно этот Маслов, ему сам черт не брат, а вот как сохранить жизнь Оболмасову? Проживание его в доме Слизовых затянулось, и хозяин поучал геолога, что вечером за калитку лучше и не высовываться. Оболмасова выручила Жоржетта Иудична Слизова, которая поднесла ему два тома - Боборыкина и Шеллера-Михайлова.
   - Конечно, это не Мопассан, - с томным видом намекнула женщина. - Но я от чистого сердца дарю вам классиков.
   - Благодарю, но этих господ я уже читал.
   - Ах, Жорж! Как вы непонятливы. Боборыкиным вы укроетесь спереди, а Шеллер-Михайлов своим солидным переплетом сохранит вас от любого коварного нападения сзади... Отныне вы будете для меня - как кирасир, закованный в латы.
   Спасибо ей: обвешавшись русской беллетристикой, Георгий Георгиевич теперь уже не так боялся ходить по улицам. Скоро он стал своим человеком в кругу местной бюрократии, его часто видели в клубе, где буфет с выпивкой заключал церемонию каждого вечера. Жорж легко тратил аванс, полученный от Кабаяси, ибо в порядочность японцев верил больше, нежели своим соотечественникам: "Трепачи! Насулят три короба, а когда придет время расплачиваться, так с них черта лысого не получишь..." В клубе Александровска все чаще говорили о намерении Ляпишева удалиться в отставку, но эта версия тут же отпадала, жестоко раскритикованная с позиций романтического реализма:
   - Э, не первый раз! - говорил Слизов, накалывая на вилку кусочек селедки. - В прошлом годе он тоже клялся, что из отпуска не вернется. Мы, как последние олухи, объявили подписку на поднесение подарка "от благодарных сослуживцев", а к осени - глядь! - он вернулся. Ясное дело, что подарков сослуживцам не вернул. Так будет и сейчас...
   - Конечно, - подхватил Еремеев, инспектор тюремного надзора, - в России таких окладов не бывает, как здесь, да и Фенечку Икатову тоже необходимо учитывать на весах местного благоразумия... Чего ради ему от Сахалина отказываться?
   В среде этих господ Жорж Оболмасов быстро научился пить больше меры, легко усвоил от них презрение к каторге - главнейший закон чиновно-сахалинской морали, и на улицах Александровска, забронированный с фронта и тыла переплетами книг, он бдительно следил, чтобы не пострадал его престиж, чтобы вся каторжноссыльная дрянь за 20 шагов от него обнажала головы.
   -- Эй, - покрикивал геолог. - Кажется, от вас на Сахалине не так уж много требуют всего-то навсего шапчонку скинуть. Так не ленись, братец, и скажи спасибо судьбе, что на интеллигента напал, а другой бы тебе такого "леща" поджарил...
   Наивным сном казались теперь ему мечты юности, когда в аудиториях Горного института студенты сладко грезили о том, как прощупают недра России, выявив в их глубинах все, в чем нуждается русская экономика и промышленность. Жорж не сомневался, что именно на каторге станет новоявленным Нобелем! Сейчас в этой увлекательной сахалинской эпопее его угнетало лишь отсутствие женщины. Он боялся связывать себя с местными Цирцеями и Афродитами, о которых ходили ужасные слухи, а женщин, еще не испорченных каторгой, следовало ожидать до осеннего "сплава."... Оставалось благодарить Жоржетту Иудичну: когда муж удалялся по утрам на службу, эта старая грымза вовлекала квартиросъемщика именно в те приятные отношения, в каких он нуждался. Правда, иногда еще мнилось, что со времен встречи в Одессе он имеет некоторые надежды на чистоту и святость Клавдии Челищевой, геолог даже позванивал в дом губернатора, прося пригласить ее к телефону, но трубку телефона каждый раз почему-то снимала с рычага обнаглевшая Фенечка Икатова:
   - Кто спрашивает? А чего вам от нее надо? Так у меня ноги-то, чай, не казенные, чтобы я за ней бегала...
   Челищеву очень редко видели в клубе, она слишком увлеклась "воскресными чтениями" в Доме трудолюбия, куда раньше людей было не заманить, а теперь каторжане и ссыльные часами выстаивали на ногах, слушая чтение русских классиков, для них заводили граммофон "Тонарм" с мембраною фирмы "Эксибишен", и знаменитая Варя Панина с надрывом выпевала для них:

Стой, ямщик! Не гони лошадей.
Нам некуда больше спешить...

   Но однажды Фенечка сняла трубку зазвонившего телефона, и мужской голос велел ей пригласить госпожу Челищеву:
   - А у меня ноги-то не казенные... - начала было Фенечка с обычного в таких случаях афоризма, но голос мужчины на этот раз оказался неукоснительно резок:
   - Слушай, ты... мразь в накрахмаленных кружевах! Не смей хамить и немедленно позови к аппарату госпожу Челищеву.
   Клавочка взяла трубку, брошенную на стенной крючок.
   - Простите, - услышала она, - вас беспокоит штабс-капитан Быков, Валерий Павлович... Может, вы меня помните?
   - Помню вас и помню ваши предостережения. Но, как видите, мне раскаиваться еще не пришлось, и осенью я не собираюсь покидать Сахалин на транспорте "Ярославль".
   - Рад за вас, - отвечал Быков; от имени гарнизона он просил ее выступить в казармах Александровска перед солдатами. - Вы сами знаете, что Карузо и Шаляпин не угрожают Сахалину своими бесплатными гастролями. А наши сахалинские солдаты, хотя и слуги отечеству, но жизнь у них тоже почти каторжная, они будут очень рады послушать и вас и ваш... граммофон!
   Вечер в казарме сложился самым лучшим образом, а потом штабс-капитаи Быков умолил девушку накинуть на свои девичьи плечи его офицерскую шинель:
   - Не простудитесь! Снег в окрестностях нашего легендарного "Парижа" будет лежать на сопках еще долго, а дожди тут очень холодные... Впрочем, моя коляска к вашим услугам!
   Клавочка без тени ложного смущения приняла его приглашение "на чашку чаю"; денщик задержал лошадей возле беленькой мазанки, похожей на украинскую, в переулке офицерской слободки. Внутри дома хранилась стерильная чистота, всюду был заметен порядок, свойственный только женщинам, о чем Клавочка и подумала про себя, но Валерий Павлович Быков с удивительной проницательностью разгадал ее потаенные мысли:
   - Нет, я холостяк. Просто жизнь приучила меня к аккуратности в общении не только с предметами, но и с людьми... Я нисколько не жалею, что связал свою судьбу с русской армией, я сожалею только о том, что не в силах сдать экзамены в Академию Генштаба. Иногда мне кажется, что я окончательный тупица!
   Денщик поставил самовар. Над офицерской тахтой висела карта Сахалина, и Быков обвел пальцем контуры острова:
   - Заметьте, что Сахалин своими очертаниями напоминает большую стерлядь с раздвоенным хвостом на юге, это даже символично... Россия привыкла кормиться рыбой с Волги, а никто еще не подумал, что один только Корсаковск может дать народу рыбы как десять Астраханей... Мы - слепые раззявы! - говорил Быков. - Когда с океана идут рыбные косяки, то они столь необъятны, что миллионы тонн самой драгоценной рыбы с икрой выдавливаются прямо на берега Сахалина, образуя на них гекатомбы умирающей рыбы, которая потом отравляет воздух своим гниением. У нас нет даже соли... Вот, попробуйте нашу селедку!
   Клавочка попробовала и сказала:
   - Да, в магазинах Елисеева такую не продашь даже беднякам, ибо россияне давно испорчены астраханским засолом.
   Быков вызвался проводить ее:
   - Вы бы знали, как тошно жить на этом острове, где мы все заранее прокляли, все изгадили, все оплевали, на все глядим чужими недобрыми глазами, будто Сахалин не наша земля, а сам дьявол прибил ее к берегам России. Японцы этим и пользуются - грабят, вывозят, хищничают. Вы когда-нибудь побывайте на путине в Аниве... это страшно! Будто Сахалин вообще не принадлежит нам, русским, а только им, японцам.
   Клавочке штабс-капитан нравился - он не был похож на других обитателей Александровска, но в сердце бестужевки, давно настроенном на лирический лад, еще не угасал интерес к тому загадочному арестанту, который, как и офицер Быков, тоже не был похож на рядовых людишек... "Где же он, этот арестант с такими лучистыми, медовыми глазами?" Наверное, горюет в "кандальной" и смотрит на этот мир через решетку.
   Приятно шелестящая кружевным фартучком, милейшее создание природы - Фенечка Икатова внесла в кабинет военного губернатора поднос с чаем и сливками. Сразу началась активная выгрузка самой свежайшей сахалинской информации:
   - Слизова-то Жоржетка, кляча старая, живет с этим... Ну, с этим вот, что больно уж нефти от вас захотел.
   - Оболмасов? Горный инженер?
   - Он самый. Бессовестные люди... Слизов ему, как человеку, квартиру сдал, а он с его же кривомордой путается. Мало того, еще взял моду такую - сюда, в управление, названивать.
   - Чего ему от меня надо? - возмутился Михаил Николаевич. - Я его грандиозным планам не слуга, уже было сказано.
   - Да вы ему не больно-то и нужны, - хихикнула Фенечка, советуя Ляпишеву добавить в чай побольше сливок. - У него тут иные заботы... Видать, одной Жоржеточки ему мало, он по телефонам с госпожой Челищевой шуры-муры крутит.
   - Да ну! Быть того не может, - ответил Михаил Николаевич, при этом послушно разбавляя чай сливками.
   - Тоже хороша... штучка! - сказала Фенечка, наблюдая через окно, как два арестанта на длинной палке несли к базару гигантскую камбалу, похожую издали на старое застиранное одеяло, которое впору выбросить. - Тут не только Оболмасов! Она и с капитаном Быковым стала путаться. Мне на кухне барон Шеппинг сказывал, что уже видели, как она от него вечером выходила. Знаем мы таких. В благородство играют, а сами...
   Ляпишев схватился за виски, уткнув в них два указательных пальца, словно приставил к ним стволы заряженных пистолетов, чтобы разом покончить со всеми земными радостями.
   - Не могу! - простонал он, как раненый. - Наконец, я уже изнемог от зловония этих мерзких сахалинских помоев.
   Фенечка все-таки досмотрела, как арестанты, свирепо ругаясь, долго пропихивали камбалу в двери трактира, чтобы пропить рыбину и больше с нею не мучиться.
   - Как хотите... мое дело - предупредить, чтобы потом вы сами не раскаивались! - И, сказав так, Фенечка вильнула перед губернатором шуршащим от крахмала подолом.
   Ляпишев тяжко вздыхал в одиночестве, тоже поглядывая в окно кабинета, и даже не удивился, когда из дверей трактира сначала вылетели, как пробки, избитые арестанты, а вслед за ними шлепнулась камбала невероятных размеров, и на мостовой камбала вдруг ожила, начиная шевелиться.
   - О, боже праведный! - вздыхал Ляпишев. - Не лучше ли быть капитаном юстиции в Тамбове, нежели генерал-лейтенантом на Сахалине... жалко мне, до слез жаль камбалу! Она-то чем виновата? Хоть бы не мучили эту несчастную рыбину...
   Губернатора искренно обрадовало появление Клавочки Челищевой, потому что ему, в общем-то доброму человеку, после всей грязи и сплетен, было приятно видеть возле себя эту строгую румяную девушку, на затылке которой большие русые косы были стянуты в тугой узел, украшенный сверху "гарибальдийкой".
   - Портсигар нашелся! - сказал он, поднимаясь ей навстречу. - Оказывается, писарь моей канцелярии, князь Максутов, бывший офицер флота его императорского величества, экспроприировал его у меня и... пропил. На кого угодно мог бы подумать, но чтобы его сиятельство? Чтобы лейтенант флота?..
   Беседуя с девушкой, он видел, как избитые арестанты стали заново прилаживать камбалу к своей длинной палке, чтобы тащить ее до следующего трактира Пахома Недомясова.
   - Я, - говорил Ляпишев, - скоро отбываю в отпуск и вряд ли вернусь обратно. Скорее всего запрошу отставку. Пока власть над Сахалином в моих руках, я желал бы оставаться любезным с вами до конца... Говорите, что вам надо? С великим удовольствием я исполню вашу любую просьбу.
   Клавочка поняла, что такой случай вряд ли еще представится ей, и девушка с большим чувством произнесла:
   - Не о себе прошу - о несчастном... Если у вас найдется в канцелярии место, пожалуйста, прошу вас, вызволите из "кандальной" молодого человека, с которым я познакомилась еще на "Ярославле". Кажется, он осужден на пятнадцать лет. Фамилия его - Полынов, а зовут Глебом Викторовичем.
   - Но способен ли он быть писарем, чтобы заменить князя Максутова, которого я уже отправил в "кандальную"?
   - Судя по разговорам, - ответила Клавочка, - Полынов человек образованный, самых неожиданных познаний. Наверное, имеет и техническое образование, - добавила она, тут же вспомнив о вскрытии замка секретной камеры в форпике корабля.
   Михаил Николаевич обещал исполнить просьбу Челищевой, но просил поручиться за порядочность Полынова.
   - Ручаюсь головой, - заверила его Клавочка, - что этот человек на ваш портсигар никогда не польстится...
   Отпустив девушку, военный губернатор вызвал Соколова, начальника конвоя, велев доставить из "кандальной" тюрьмы преступника Г. В. Полынова, сидящего по статье № 954:
   - Если он закован, велите кандалы снять...
   Ляпишев, конечно, не мог догадываться, как не догадывалась об этом и Клавочка Челищева, что вышенареченный Г. В. Полынов уже затаился в городе на "квартирном" положении, а вместо него из "кандальной" будет вызволен совсем другой человек.

12. ТЕПЕРЬ ЖИТЬ МОЖНО

   Ляпишев встретил его посреди кабинета.
   - Пятнадцать лет? - строго вопросил он.
   - Да, - еле слышно ответил арестант.
   - Эксы?
   - Имел к ним пристрастие.
   - Ну ладно, - произнес Ляпишев, указав садиться за стол и приготовиться писать. - Не обижайтесь, но мне желательно проверить красоту вашего почерка и вашу грамотность. Записывайте следом за мной... Удаляясь на заслуженный отдых в отпуск, я, властью, данной мне свыше, приказываю считать статского советника Н. Э. Бунге временно исполняющим обязанности сахалинского губернатора, при этом всем подчиненным наставляю в прямую обязанность усилить бдительность в связи с летним периодом, когда побеги с каторги и... Успели записать?
   - Так точно! - вскочил арестант со стула.
   - Ничего, сидите, - разрешил Ляпишев, пробегая глазами текст своего приказа. - Ну что ж, почерк у вас разборчивый, синтаксис в порядке, так что, милейший Полынов, я не вижу причин для отказа в занятии вами канцелярского места. Но учтите, что за вас поручилась персона, которой я доверяю.
   - Премного благодарны, - кланялся ему арестант...
   Новоявленный Полынов робко уселся за массивный стол губернаторской канцелярии. В голове семинариста никак не укладывалось, откуда и по каким причинам на него вдруг свалилась такая роскошная благодать? Всюду тепло и чисто. С кухни сквозняки доносят запахи пищи, которую язык не повернется называть "баландой", нигде не слыхать кандального звона. В смятенном сознании семинариста медленно раскручивалась страшная догадка: не за тем ли и случились "крестины", чтобы возвысить его над этой каторгой, а виноват в его нечаянном возвышении именно тот человек, который столь жестоко похитил у него имя, его приговор суда сменил на другой - тяжкий, но более удачливый...
   В канцелярию вошла чистенькая горничная. Это была Фенечка, которой было интересно глянуть на нового писаря.
   - Чего лупетки-то свои выкатил? - сказала она. - Или еще не видывал порядочных женщин?.. Ничего, - продолжала Фенечка, - мне раньше-то и не снилась такая сладкая житуха, какая на каторге выпала. Теперь жить можно... с умом, конечно!
   Семинарист с ужасом вспомнил, как залезал под нары.
   - Да, теперь жить можно, - согласился он. И на всякий случай он нижайше поклонился Фенечке Икатовой.
   Иван Кутерьма не мог очухаться от удивления: этого сопливого семинариста, которого он сам недавно "перекрестил", теперь забрал из тюрьмы сам начальник губернаторского конвоя, причем увезли его на коляске Ляпишева - как барина...
   - Не иначе как ссучился! - здраво решил бандит.
   При этом страшные мысли ослепляли его: сейчас "крестник" расскажет всю правду, Ивана закуют в ручные и ножные кандалы, потом засадят в "сушилку" (так назывался карцер). Пока он там парится, власть над камерой и всеми арестантами заберут "храпы", а его, бедного, разжалуют в "поддувалы"...
   Кутерьма нашептал в ухо майданщику:
   - Ибрагим, как хошь, а мне надо срочно бежать. (Он сказал это на жаргоне: "пора слушать кукушку".)
   - Так валяй... слушай, - с ленцой отвечал майданщик.
   - Так не полезу же я на пули да на штыки конвойных! - Было видно, что без денег Ибрагим не разговорится, и Кутерьма с досадой швырнул ему четыре последних рубля. - Держи, хапуга, но только скажи: какой из столбов искать в "палях"?
   Высокие "пали", окружавшие тюрьму, имели лазейку, чтобы пронырнуть под ними на волю. Это был секрет всей каторги. Даже не все иваны знали, какой из тысячи громадных столбов ограждения заранее подпилен для выхода на свободу.
   Ибрагим спрятал деньги в карман халата:
   - Сорок восьмое бревно. Там густая крапива...
   Ближе к вечеру Иван Кутерьма спорол "туза" на спине, а кандалы у него были давно подпилены и разрезы на металле заполнены мягким воском. Вот уже стали разделять по камерам порции хлеба к чаю. Арестанты таскали хлеб на носилках, на каких выносили и покойников из камер. А все довески к пайкам прикалывались деревянными лучинками. Кутерьма даже есть не стал.
   Перед сном надзиратель оповещал камеру:
   - Эй, а парашу я, что ли, за вас выносить стану?
   "Прасковью Федоровну" обычно вытаскивали на тех же носилках, на каких разносили и порции хлеба. Два арестанта уже взялись тащить парашу на двор, но Кутерьма отстранил одного:
   - Ты отдыхай! Сей день я сам прогуляюсь до ямы... На дворе было уже темно. Спотыкаясь, они брели до выгребной ямы тюрьмы, невольно расплескивая зловонное содержимое. Затем, опорожнив бочку параши, Кутерьма заявил напарнику:
   - А мыть ее сам будешь. Считай, что меня нету...
   Иван неслышно растворился в темноте. Прочные бревна "палей", перевитые толстой проволокой, со всех сторон окружали тюрьму, внешне, казалось, непреодолимые. Кутерьма двигался вдоль этого забора, нащупывая одно бревно за другим. Он считал:
   - ...сороковое, сорок первое, сорок второе... это будет сорок шестое, вот и седьмое, Ага, сорок восьмое... стоп!
   Ибрагим не обманул: здесь росла густая крапива. Кутерьма сунулся в ее обжигающие заросли, руками начал копать в земле глубокую яму, пока не достиг комля бревна, которое было уже подпилено. Бревно с натугой провернулось на железном штыре, и сразу открылась нора, выводившая на блаженную свободу... Кутерьма отряхнулся от земли, глянул разок на звезды и решительно зашагал прочь от тюрьмы, похожий на "вольного" ссыльнопоселенца, который задержался в гостях, а теперь спешит на свои клопяные полати, чтобы зарыться в рванье и спать.
   Между базарных рядов медленно прогуливались громадные крысы, брезгливо обнюхивая острыми мордами мертвецки пьяного, уснувшего в яме. Кутерьма уверенно двигался закоулками, среди заборов и огородов, пока не вышел к дому торговки селедками. Тихо-тихо он постучался в стекло крайнего окошка. Занавески раздвинулись, в окне расплывчато забелело лицо.
   - Инженер, открой... это я. Кукушка меня позвала!
   Выразительным жестом Полынов дал понять, что сам выйдет к нему, и скоро появился на дворе, наспех одетый:
   - Кукушка? Что-то некстати она закуковала.
   - Все расскажу потом, а сейчас укрой меня... а? Мне надо пересидеть недельку-две, пока не перестанут искать... а? Долг платежом красен: я тебя "крестил", так выручай... а?
   Полынов зевнул, поежившись от ночной сырости.
   - Выручу, - обещал он. - Но у меня на Протяжной укрыться нельзя. Анисья - баба торговая, к ней с базара всякая шваль треплется, тебя здесь могут заметить... Что случилось?
   - Да не мусоль ты душу мою! Все скажу потом, а сейчас веди куда-нибудь, чтобы меня не застукали.
   - Спрячу в самом надежном месте. Есть такое. Тут недалеко, сразу за ручьем. Я сам провожу. Погоди меня тут. Со двора не уходи. Я быстренько оденусь, и тронемся...
   Скоро они двинулись в сторону ручья по узкой извилистой тропе, и всю дорогу Кутерьма извергал ругань:
   - ...пусть не думает, что удавлю или зарежу. Это ишо не смерть, а так - карамелька с начинкой! Он у меня еще в ногах изваляется, замучаю, пока сам о смерти не взмолится...
   Послышался шум ручья, Полынов предупредил:
   - Осторожнее, здесь мостки... Видишь?
   - Ага, вижу, - отвечал ему Кутерьма.
   Рука следующего за ним Полынова вдруг обхватила его шею, голова запрокинулась назад. Всем весом своего грузного тела бандит сам нанизал себя на нож, глубоко пронзивший его.
   - А теперь... вон туда, - толкнул его Полынов.
   Сонно всплеснула вода и тина. Стало очень тихо. Полынов вернулся в свое жилье. При свете керосиновой лампы еще раз пробежал глазами газетный отчет о судебном процессе в Лодаи, потом улегся в постель. Вернее, он даже не улегся, а рухнул - как беспомощный человек, которого свалила в небытие нечаянная пуля из-за угла.
   - Не смерть, а карамелька, - сказал он, задувая лампу.
   Клавочка проснулась и долго не могла понять, почему у нее такое праздничное настроение. И тут она вспомнила о причине радости: ею сделано доброе дело, сегодня она может встретить в канцелярии губернатора того самого человека, которого сама избавила от кандалов и тюрьмы.
   - Сегодня же навещу его... вот обрадуется! Пробуждение чуточку омрачилось, когда ей подумалось, что с отъездом Ляпишева она останется на Сахалине под административной опекой статского советника Бунге, который давно излучал в ее сторону пугающий бюрократический холод.
   - А что мне до него? - сказала себе Клавочка. В приемной губернатора ей встретились судебный следователь с фамилией Подорога и полковник Данилов из Тымовского (иначе Рыковского) тюремного округа, обсуждавшие щекотливый вопрос о подписке для подарков генерал-губернатору Ляпишеву.
   - Можно на худой конец подарить японскую вазу со всякими там страшными драконами, - говорил Подорога.
   - Такую вазу подносили в прошлом году, а сейчас желательно что-либо поувлекательнее... Может, - размышлял Данилов, - орудийный салют при отплытии покажется Михаилу Николаевичу немного приятнее местных сувениров?
   - Но деньги-то уже собрали! Не стрелять же теперь из пушек деньгами, собранными по подписке... Куда их девать?
   С некоторым замиранием сердца Челищева направилась в канцелярию губернаторского присутствия, где за столом сидел какой-то белобрысый парень и, скривив рот от небывалого усердия, старательно перебелял казенную бумагу. Клавдия Петровна ожидала видеть Полынова, но писарь уже торопливо вскочил:
   - Арестант Полынов из каторжных последнего "сплава" - Я весь к вашим услугам. Чего изволите? Я вас слушаю.
   - Это не вы, - отшатнулась прочь от него девушка, и вдруг ей стало так нехорошо, что она опустилась на стул, не веря своим глазам. - Кто вы такой? Я вас не знаю... Откуда вы появились? - вдруг резко выкрикнула она, вставая. - Сейчас же и немедленно прекратите эту дурацкую комедию!
   Писарь затравленно оглянулся на дверь, почти в молитвенном экстазе, как перед киотом, он складывал перед девушкой руки:
   - Тише, тише... не погубите меня. Всеми святыми заклинаю - не выдавайте меня... Если в тюрьме узнают, что я разоблачен, меня ведь сразу придушат, как худую собаку...
   Потрясение было столь велико, что Челищева долго пребывала в каком-то отупении. Только теперь она стала понимать случившееся, а сбивчивый рассказ писаря о том, как его "крестили", объяснил ей все остальное.
   - Хорошо, - произнесла она. - У меня нет желания причинить вам зло. Наверное, у вас было его уже достаточно.
   Писарь, плача, упал к ее ногам:
   - Век за вас буду бога молить... Если б вы знали, сколько выстрадал я в тюрьме, пока не попал вот сюда! Так не ввергайте меня обратно - в пучину зла и ненависти.
   - Встаньте, - велела ему Челищева. - Я обещаю молчать о том, что вы - это совсем не вы, а кто-то другой. Но, может, вы подскажете мне: куда делся этот "кто-то другой"?
   Еще всхлипывая, писарь торопливо листал подшивки "квартирных билетов" и наконец объявил ей - почти радостно:
   - Нашел! Этот человек жительствует у торговки Анисьи, которую вы сыщете в конце Протяжной улицы... там спросите.
   Протяжная отыскалась с помощью прохожих, весьма подозрительно оглядывавших барышню в меховой "барнаулке" и в шапочке-гарибальдийке. В доме базарной торговки дверь отворилась с таким противным скрипом, будто качнули виселицу. Полынов при виде Челищевой пощелкал подтяжками, которые опоясывали его грудь, как приводные ремни бездушную машину. Кажется, он не очень-то удивился ее неожиданному появлению.
   - Благодарю - не ожидал, - сказал с ухмылкою.
   И эти банальные слова, как и эта ухмылка, показались ей настолько циничны и отвратительны, что рука поднялась сама собой... Клавочка надавала ему хлестких, оскорбительных пощечин с такою силой, какой даже не ожидала в себе:
   - Вот вам... вот еще! Не смейте отворачиваться... Вы опутали меня своей ложью! - в гневе выкрикивала она. - Вы сделали меня причастной к своим преступлениям, в которых я не могу разобраться... Чего еще мне ожидать от вас?
   Полынов-Сперанский расцеловал ей руки.
   - Это мой давний принцип, - сказал он девушке. - Если нельзя укусить руку женщины, избивающую тебя, я стараюсь расцеловать эту руку... Благодарю - ведь я давно ожидал вас!
   - Вы? Ожидали меня? Зачем?
   - Вам не следовало влюбляться в меня...
   Неожиданно заплакав, Клавдия приникла к его груди, перепоясанной бездушными ремнями подтяжек, а Полынов нежно гладил вздрагивающие плечи, говоря при этом очень ласково:
   - Успокойтесь, прошу вас. Я никогда не воспользуюсь вашей минутной слабостью, ибо, подобно тигру, я никогда не возвращаюсь к добыче, если в первом прыжке однажды я промахнулся.
   - Разве вас можно понять?
   - А разве вы забыли, что было на подходах к Гонконгу?
   Клавочка подняла к нему зареванное лицо.
   - Кто вы такой? - со стоном спросила она.
   - А вы не знаете?
   - Не знаю. Но хочу знать.
   - Я сейчас только семинарист Сперанский, имевший неосторожность придушить одного старенького попа... Мне, честно говоря, не совсем-то уютно в этой гадостной роли, но вы потерпите.
   - Долго ли еще терпеть?
   - Нет!- ответил Полынов. - Скоро я придумаю что-либо другое, более интересное для образованных женщин...

13. НЕ ПОДХОДИТЕ К НЕЙ С ВОПРОСАМИ

   Приезжих с материка удивляло, что процент детской грамотности на Сахалине был выше, нежели в иных российских губерниях. В этом большая заслуга именно политических ссыльных, но следует отдать должное и военному губернатору Ляпишеву, который, заведомо зная, что детей с утра не покормят, узаконил раздачу в школах бесплатных завтраков.
   Всем добрым начинаниям на Сахалине каторга обязана именно "политикам" и ссыльным интеллигентам. Педагоги выпрямляли в душах детей все то, что было искривлено пороками родителей, врачи отстаивали больных каторжан от плетей и тяжелых работ. Недаром же Михаил Николаевич говаривал с сарказмом:
   - Спасибо нашим имперским судам: они шлют на каторгу так много замечательных людей, без которых Сахалин попросту погиб бы в поножовщине, в воровстве и блуде. Но вот что достойно особого внимания: взятые "от сохи на время", осев на землю, ничего не делают, у них летом даже огурца не купишь, а политические ссыльные, получив наделы, имеют прекрасные фермы, даже студенты-филологи снимают хорошие урожаи...
   В период его губернаторства Сахалин населяли 46 тысяч человек, из них 20 тысяч считались уже "свободными", а для детей и молодежи Сахалин сделался родиной, и другой родины они не знали. Здесь им казалось хорошо, даже очень хорошо, ибо сравнивать свою постылую жизнь с жизнью других людей они не имели возможности. Но в быту трудящихся сахалинцев, своим горбом добывавших честную копейку, привились странные крайности. Выдоив корову, скосив траву, поймав рыбину или краба, собрав с огорода репу, сахалинцы все добытое старались поскорее продать, хотя при этом сами зачастую оставались голодными.
   - С плохим здоровьем, - говорили ссыльные поселенцы, - жить еще можно, а ты вот попробуй поживи с пустым кошельком, тогда еще не так взвоешь. А коли срок ссылки закончится, так на какие шиши домой уедем?..
   И не только они, завезенные на Сахалин силою, но даже чиновники, соблазненные "амурской надбавкой" к жалованью и пенсионными льготами, никак не могли ужиться на Сахалине, мечтая лишь поднакопить деньжат, а потом убраться на материк.
   - Здесь и солнышко не так светит! - объявил Ляпишев, забираясь в коляску, чтобы ехать к пристани. Официально он отбывал в заслуженный отпуск. - Но уже иссяк душой и обессилел телом, - говорил генерал. - Так что прощайте, дамы и господа, из отпуска с материка я вряд ли вернусь.
   Тут весь чиновный клир загудел, как шмелиный рой:
   - Да мы без вас как без рук, с вами только и ожили... На пристани Ляпишеву поднесли икону, подарки от частных лиц и сувениры, сделанные арестантами в тюремных мастерских. Были слезы, клятвы, поцелуи, объятия. Наконец распили два ящика шампанского, а могучая сахалинская артиллерия - аж все четыре пушки! - салютовала отплывающему губернатору. Потом длинная вереница казенных колясок возвращалась в Александровск, и чиновники строго разбранили того же Ляпишева:
   - Надует! Опять надует... собрал с нас целый урожай подарков, а какая там отставка? Кто его, спрашивается, с Сахалина отпустит? Уж коли сюда попал, так сиди и не чирикай.
   Бунге и генерал-майор Кушелев, главный прокурор Сахалина, вдруг пробили тревогу: в обиходе обнаружились фальшивые кредитки достоинством в 10 и 25 рублей. Обычно их фабриковала тюрьма. Кушелев собрал главных "блиноделов" каторги:
   - Давайте по-честному: "блины" не вашей ли выпечки? Опытные мастера этого тонкого дела (иные из граверов, окончивших императорскую Академию художеств по классу Иордана или Серикова) тщательно изучили поддельные ассигнации.
   - Вообще-то, - сказали они, - российские деньги проще спичек, их любая корова напечатает. Но это не тюремная работа, мы этой "руки" не знаем, а вы нас в это дело не путайте...
   Об этом стало известно в клубе, и капитан Быков, намеливая бильярдный кий, сообщил полковнику Данилову:
   - Если англичане, чтобы досадить Наполеону, штамповали французские деньги, а Наполеон, чтобы подорвать экономику России, наводнил ее фальшивыми русскими ассигнациями, то, я думаю, почему бы самураям не перенять этот старинный способ, когда один сосед тихо и гнусно гадит своему соседу.
   Данилов забил в лузу два шара подряд:
   - Хотелось бы верить в японскую порядочность. Быков обошел бильярд, примериваясь к удару:
   - Мне тоже хотелось бы верить, что японская вежливость - не только улыбки. Однако если русских на Сахалине сорок шесть тысяч, то подумайте... Сколько уже японцев?
   Вопрос был поставлен кстати. Санкт-Петербург, желая добрососедских отношений с Токио, все-таки допустил большую политическую ошибку, позволив японцам хозяйничать на Сахалине как у себя дома: вся дальневосточная рыба вывозилась в Японию, а мы, русские, по-прежнему наивно уповали на неисчерпаемость рыбных запасов Волги и Каспия.
   - Так что, - заключил капитан Быков, расплачиваясь за проигрыш, - в армии японских рыбаков всегда могут найтись и явные негодяи, которые распространяют фальшивки...
   - Вот такие, как эта? - раздался вдруг голос, и генерал Кушелев перенял из руки Данилова десятирублевку. - Господин Быков, откуда у вас эта кредитка? Неужели из жалованья?
   Валерия Павловича Быкова даже в жар бросило:
   - Прямо мистика какая-то... декадентство, черт побери! Только мы заговорили о фальшивых деньгах, и я сразу попался. - Он объяснил прокурору, что недавно заказывал себе новый мундир в "экономическом" обществе офицеров сахалинского гарнизона, где ему дали сдачи. - Вот этой десяткой.
   Генерал-прокурор вернул ассигнацию Данилову:
   - Не смею лишать вас законного выигрыша... В это время судебный следователь Подорога уже перерывал кассу клубного буфета, выудив из нее фальшивую ассигнацию в 25 рублей. Он сунул ее к носу буфетчика, тот перепугался.
   - Ей-ей, - поклялся буфетчик, - господины горные инженеры Оболмасовы тока что за шампань со мною расплачивались...
   Жорж Оболмасов был искренно возмущен:
   - В чем вы меня подозреваете? Я расплачивался из своего же бумажника. Честными деньгами. Мною заключен контракт с японским консулом на разведку нефти, и консул сам выплачивает мне жалованье. Или мне подозревать господина Кабаяси?..
   Быков навестил гостиную клуба, где между кадок с засохшими пальмами посиживали дамы сахалинского бомонда, но госпожи Челищевой средь них не оказалось. Штабс-капитан заглянул в буфет, подсел к чиновнику Слизову, который кивком головы указал ему на Оболмасова, которого-с легкой руки мадам Жоржетты Слизовой - уже прозвали на Сахалине "кирасиром";
   - Активность у него поразительная! Не вышло с Ляпишевым, так стрижет купоны с японского консула. Допускаю, что нефть они сыщут. А что дальше? Ведь каждая бочка керосину, если ее везти в Россию, будет дорожать с каждой верстой.
   - Все это схоже с аферой, - согласился Быков. - Да и Нобель не в дровах же родился: он сбавит цену на одну копейку с галлона, при этом сам ничего не потеряет, а Оболмасов вместе со своими самураями сразу останется без штанов... Кстати, какой сегодня день - среда или четверг?
   Слизов предложил ему выпить и закусить.
   - А шут его знает, какой сегодня день, - сказал он с унылейшим видом. - Это в России надобно точно знать, среда или четверг, а на Сахалине и без календаря прожить можно...
   Быков про себя отметил, что давно ли появился Оболмасов на Сахалине, а молодого геолога было не узнать: набрякшие мешки под глазами, измятое серое лицо - все это подтверждало старую истину, что выпивать каждый день вредно. Подумав об этом, штабс-капитан лишь пригубил стопку и отправился домой - спать!
   Когда русские стали обживать эти края и завели домашнюю скотинку, то хищники при виде овечек - удирали от них в тайгу без оглядки. Кто его знает, этого блеющего зверя? Может, возьмет да и съест бедного сахалинского волка? Медведи, уж на что были лютые, но и те обходили первые поселения стороной, чтобы не попасться на глаза коровам... Здесь поначалу все было шиворот-навыворот, иней на почве в летние месяцы губил посевы самой выносливой ржи, зато корнеплоды достигали невероятных размеров. Сахалин вообще поражал чудесами. Так, например, женщин-преступниц в тюрьмы не сажали, а спешили раздать их на руки поселенцам - наравне со скотом. Антон Павлович Чехов, посетив Сахалин, уже заметил, что женщина на каторге - не то избалованная капризная баба, не то какое-то тягловое существо, низведенное до уровня рабочей скотины, Чехов тогда же снял копию с прошения мужиков деревни Сиска: "Просим покорнейше отпустить нам рогатого скота для млекопитания и еще женского полу для устройства внутреннего хозяйства..."
   Сахалин всегда с трепетом ожидал осеннего "сплава", когда с парохода сойдут на пристани Александровска преступницы и "вольные" жены, вытребованные мужьями. Сильный пол заранее воровал на складах и в магазинах, грабил прохожих на улицах, снимая с них шапки и галоши, чтобы предстать перед прибывшими женщинами в самом "шикарном" виде. А если у тебя еще завелась гармошка да способен угостить бабу конфетами, ну, тогда, парень, тебе в базарный день и цены нет! Для пущего соблазна слабой женской натуры женихи обзаводились цветными платками из дешевого ситца, держали наготове в кулечках мятные леденцы.
   - А чо? - рассуждали женихи. - Платок-то на нее накину, на гармони сыграю дивный вальс "Утешение", конфетку в рот суну, чтобы пососала, а потом веди куды хошь... уже моя!
   - Гадьё! - говорили женихам окружные исправники, вертя в руках синие шнуры от револьверов. - Ведь вас, хвостобоев, вусмерть увечить бы надо... Небось приведешь бабу, на гармони сыграешь ей, а потом сам же на улицу погонишь, чтобы она тебе, калаголику паршивому, деньги на водку добывала.
   - А что? - говорили женихи, не стыдясь. - На то она и баба, чтобы с нее, со стервы, мужчина верный доход имел... Зря мы, чо ли, на энтих каторгах страдаем?
   Оживлялась к осени и чиновная среда, чтобы под видом кухарок, поломоек и прачек заполучить от казны бесплатных наложниц, помоложе да покрасивее. Жорж Оболмасов, которому уже давно было тошно от утренних визитов Жоржеточки Слизовой, тоже надеялся снять с парохода женщину попригляднее. Но геолог боялся не успеть вернуться в Александровск к приходу "Ярославля", ибо японцы затягивали начало экспедиции.
   - Господин Кумэда, - говорил он, - летний сезон уже подходит к концу, а где же ваши носильщики, где снаряжение?
   - Скоро все будет, - обещал Кумэда...
   Скоро появилось отличное снаряжение, закупленное в Америке, прибыла команда бравых японских парней в крепких башмаках; они закрывали лица сетками от комаров, четко исполняли приказы Такаси Кумэды, и экспедиция тронулась в тайгу, уже затянутую дымом летних пожаров, ежегодно пожиравших сахалинские дебри. Оболмасов был достаточно грамотным геологом, хорошо начитан в литературе о полезных ископаемых Сахалина, и поэтому он не всегда понимал, почему отряд кружит возле Александровска, словно выискивая подходы к нему со стороны Южного Сахалина.
   - В чем дело? - говорил он Кумэде. - Если мы решили искать нефтяные залежи, нам следует сразу двигаться на север, даже за мыс Погиби, а не болтаться в Рыковском округе... Что мы здесь крутимся? И что найдем, кроме множества скелетов в ржавых кандалах, которые валяются еще с прошлого года?..
   Но японцы строго придерживались каких-то своих маршрутов, а Кумэда резко пресекал все вопросы Оболмасова:
   - Вы получаете от нас такое хорошее жалованье, которого вполне должно хватить для сохранения вашего спокойствия.
   Неожиданно возросла и роль фотографа, взятого в экспедицию ради создания альбома с видами Сахалина; теперь уже не Кумэда, а сам фотограф казался Оболмасову в экспедиции самым главным, японцы-носильщики кланялись ему с особенным усердием.
   - Оболмасов-сан, - заявил фотограф, - это правда, что мы заключили с вами контракт на поиски нефти, не спорю. Но мы ведь можем найти не только нефть, но и... золото! Наконец, мы, японцы, никогда не отворачивались от дикой красоты сахалинских пейзажей... Это ведь тоже большое богатство.
   - Да я не спорю, - согласился Оболмасов, с трудом вдыхая влажный воздух через сетку накомарника. - Но мне хотелось бы не опоздать в Александровск... ведь скоро и осень!
   Японцам это было известно, как и многое другое.
   - Мы догадываемся о причине ваших переживаний, - сказал однажды Кумэда. - Но вы не должны волноваться: приход "Ярославля" в этом году на две недели задерживается, и, если вам понадобилась хорошая кухарка, вы успеете ее получить...
   Внутри Сахалина было неуютно и жутко. От древнейших лесов и болот веяло дикой давностью; порою геологу казалось, что из вязкой заплесневелой трясины сейчас высунется, щелкая зубами, огромная пасть доисторического ихтиозавра. Некоторых лошадей, завязнувших в таких трясинах, японцы бросали погибать, не в силах вытащить их на сушу. Ради экспедиции они наняли у гиляков много собак, похожих на волков - ростом и повадками. Туземные собаки даже не лаяли, а завывали по-волчьи, и только отрубленные под самый корень хвосты давали понять, что это не волки, а "друзья человека". Впрочем, когда на Сахалине бывали голодные зимы, этих "друзей" быстро съедали.
   Японцы не подвели его, и, пока "Ярославль" разгружал баржами свои трюмы от женского "сплава", Оболмасов успел побывать в кают-компании транспорта, где за офицерским табльдотом выпил три рюмки хорошего виски, а пароходный буфетчик охотно продал ему два великолепных цейлонских ананаса:
   - Сам Елисеев таких не видывал... берите!
   Геолога катером спровадили обратно на берег, где сахалинские мужья встречали жен с детьми, впрягались тащить прибывший с ними домашний скарб - прямо из деревни.
   - Дура! - сразу начинали они лаяться с женами. - Ну ладно, самовар и утюг привезла, это ишо продать можно. А вот ухваты-то на кой хрен тащила? Ты бы и метелки свои прихватила...
   Тем временем женихи уже обступали прибывших каторжанок, благородно уговаривая их связать с ними свою судьбу:
   - На веки вечные, до гробовой доски! Потому как очень вы мое сердце пронзили, теперь я пылаю... В эвдаком серьезном случае могу персонально для вас исполнить на гармошке любимый романс нашего императора "Не подходите к ней с вопросами...".
   Конечно, лучше не задавать глупых вопросов, по какой статье их сюда спровадили. Но выбор отравительниц, хипесниц, душительниц и воровок был на этот раз сказочно богатым: бери по любой статье, никогда не прогадаешь... Заметив колебания Оболмасова, который разглядывал женщин издали, полицмейстер Маслов подсказал ему:
   - Коли желаете иметь не хахальницу, а жену верную и хорошую, так берите такую, которая пошла на каторгу за убийство мужа. Мы-то, полиция, уже знаем, что, если жена мужа вконец порешила, значит, ее муженек того и заслуживал...
   Тут внимание Оболмасова привлекла одна бабенка, явная хипесница. Но до чего же хороша была, каналья! Возле нее неловко топтался парень из поселенцев. Кажется, он был из категории "от сохи на время" - трудяга, попавший на Сахалин случайно, а теперь работал как вол, создавая свое хозяйство. Теперь он неумело и косноязычно соблазнял молодуху ехать к нему на выселки, чтобы совместно горбатиться с утра до ночи на скотном дворе и на огороде. Платок он ей уже подарил, а теперь стыдливо расточал перед гадюкой самые нежные признания:
   - Мне же рук не хватает, чтобы коров подоить, и хлеб испечь, и забор поправить. Фулиганье тут такое собралось, одни пакостники. Мимо забора не пройдут, чтобы доску не выломать... Ну? Вы не сумлевайтесь: сыты завсегда будете. Как зовут-то вас?
   Молодуха назвалась Евдокией Брыкиной; она брала из кулечка мармеладинки, таскала их в широкий, как у лягушки, рот:
   - А может, вы пьяница какой? Я мужчинкам этим самым давно не верю. У них завсегда на уме, как бы нас поскорей использовать, а потом-то с них фигу с маком получишь.
   Для вящей убедительности она показала жениху кукиш.
   - Вот те крест святой! - божился парень. - Хмельного в рот не беру, а ежели что, так лупите нас прямо в морду... ради эвдакой красоты, как ваша, мы на все согласны!
   Подкинув в руках тяжелые колючие ананасы, Оболмасов решил вмешаться в этот матримониальный сговор. Он сказал девке:
   - Шарман, шарман! Что ты сиворылого гужбана слушаешь? Охота тебе коров доить да картошку полоть. Оставь ты свой мармелад. Держи ананас! Будет и шампанское. Поехали со мною.
   - Барин! - надрывно взмолился поселенец. - Да я ж по-божески... женою мне станет, а вы для блуда ее берете!
   - Ничего. Потерпишь до следующего "сплава", - безжалостно ответил ему геолог, подсаживая хипесницу в коляску.
   Бедняга "от сохи на время" долго смотрел, как увозят его несбыточное счастье в Александровск, потом сорвал с головы шапчонку и с яростной силой шмякнул ее об землю:
   - Эх, люди, люди! Да пропади вы все пропадом...

14. РОМАНТИКИ КАТОРГИ

   Штабс-капитан Быков тоже навестил "Ярославль", где в команде у него были давние знакомства. К сожалению, купить ананасов не удалось, у буфетчика осталась последняя связка бананов. В кают-компании корабля было тесно и шумно от наехавших с берега чиновников, жаждущих вкусить от гастрономических благ Европы и Азии. Старший офицер Терентьев сказал Быкову:
   - Ну, как у вас тут дела? Еще спокойно?
   - Пока живем - не тужим, - отозвался Быков.
   В открытом иллюминаторе виделась серая гладь моря, вдали - берега Сахалина, затянутые едучим дымом непогасших пожаров.
   - Не тужите, ибо до вас ничего не доходит, кроме всякой ерунды. А в России все чаще поговаривают о войне.
   - С кем?
   - С японцами.
   Валерий Павлович угостил себя рюмкой шартреза.
   - А что нам с ними делить? Не Сахалин же!
   - И я, - ответил Терентьев, - такого же мнения, что делить нам уже нечего. Все, что было спорного, все поделено еще при канцлере Горчакове. Но из Петербурга доходят слухи, будто в нашей дипломатии возник сомнительный кризис.
   - Кризис? По какому вопросу?
   - По корейскому. Наши сиятельные спекулянты развели на реке Ялу какие-то концессии, рубят там деревья, ставят бараки. Ну японцам это не очень-то нравится, ибо Корею они привыкли считать как бы своей наследственной вотчиной.
   - Что нужно в Корее нашим сиятельным камергерам, - сказал Быков, - догадаться еще можно. Но вот что понадобилось в Корее самураям - этого я не знаю, хотя тоже догадываюсь. Будь я на месте нашего министра иностранных дел графа Ламздорфа, я бы принял такое решение: черт с вами, Россия уберет концессии с Ялу, но зато и вы, японцы, не получите прав на концессию по расхищению рыбных и пушных богатств нашего Сахалина.
   - Во! - поддакнул Терентьев. - У вас хорошая голова, капитан, по этой причине вас и заперли в казармах Сахалинского гарнизона. Не желаете ли отсюда выбраться?
   - Выбраться... как? - печально спросил Быков.
   Он навестил дом губернатора, одарив госпожу Челищеву тяжелой связкой ароматных бананов. В разговоре, конечно, они коснулись и последнего "сплава". Клавочка спросила:
   - Одни женщины? А мужчин разве не привезли?
   - Да нет. Только одного политического.
   - А по какому процессу, не знаете?
   - Я не интересовался... Между прочим, - невесело улыбнулся Быков, - на "Ярославле" меня сегодня пожалели за то, что я лучшие годы своей жизни посвятил службе на Сахалине.
   - Я тоже так думаю, - ответила Клавочка. - Мне кажется, вы и сами-то не слишком довольны судьбой, какая вам выпала. Впрочем, простите меня. Я задела ваше больное место. Надеюсь еще увидеть вас с аксельбантом генштабиста.
   - Да, да! - сразу оживился Быков. - Если б не эти проклятые иностранные языки, без которых в академию не допускают. Но меня всегда привлекали возможности войск проходить там, где нормальные люди не пройдут... через болота, через лесные завалы, строя переправы через губительные реки. Наверное, я мог бы стать недурным штабным работником. Но... мечты, мечты!
   Клавочке захотелось сделать ему приятное:
   - Хотите, я помогу вам с французским?
   - Каждый урок с вами для меня будет счастьем...
   Судя по всему, Фенечка Икатова подслушивала возле дверей. Правда, она не совсем поняла устремлений штабс-капитана, желавшего ходить там, где нормальные люди не ходят, но кое-что из беседы мужчины с женщиной вынесла - для развития тактики:
   - Еще ахнет, когда я начну уроки давать...
   В один из дней, явно выживая Челищеву из губернаторского дома, она надерзила девушке, и Клавочка велела девке:
   - Убирайтесь вон из моей комнаты!
   - А она и не ваша, - ответила Фенечка, уперев руки в пышные бедра. - Ты сама отсель убирайся, потому как комната эта нужна Соколову, начальнику губернаторского конвоя... Если ты на параше еще не сидела, так у меня теперь насидишься!
   Челищева еще не успела освоить смысл этих наглых угроз, а в дверь уже просунулся писарь из канцелярии:
   - Господин статский советник Бунге... вас просят!
   Бунге сидел за столом губернатора, идеально чистым, и не удосужился даже привстать из кресла при появлении девушки. Стекла его очков отражали холодное сияние свежевымытых окон кабинета. С олимпийским спокойствием он начал:
   - Вы ввели нас в заблуждение... я бы сказал - даже опасное заблуждение! Из-за халатности и попустительства Михаила Николаевича, который привык не застегивать пуговицы на своем мундире и держать свои двери нараспашку... Он не только ввел вас в свой дом, но и ввел всех нас... э-э-э, в опасное заблуждение! - повторил Бунге. - "Ярославль" доставил не только партию арестанток, но и документы из департамента полиции... Садитесь!
   Челищева села. Двумя пальцами бюрократ взял со стола коробок спичек, как берут с подноса вкусную тартинку.
   - Итак, - продолжал он, - из документов явствует, что вы, милейшая, еще в Петербурге состояли под надзором полиции как политически неблагонадежная... Изволите отрицать?
   - Нет. Я не отрицаю этого.
   - Тогда позволено мне спросить: с какими целями вы приехали на Сахалин и кто вас сюда направил? Подумайте.
   - И думать нечего. Я приехала по велению сердца. Да, это правда, - торопливо сказала Клавочка, - мы, бестужевки, активно участвовали в общественной жизни, устраивали сходки и митинги протеста. Я обучала рабочих грамоте на окраинах Выборгской стороны-.. Но я же - нессыльная!
   - Извольте отвечать по существу, - сказал ей Бунге. - Как политически неблагонадежная, очевидно, вы затем и прибыли на Сахалин, дабы вести революционную пропаганду, а ваши "воскресные чтения" в александровском Доме трудолюбия есть еще одна попытка... э-э-э, к этой пропаганде.
   "Не ты ли сам и придумал эти чтения?" - подумала Клавочка, отвечая чиновному балбесу как можно вежливее:
   - О какой революционной пропаганде может идти речь, если я заводила граммофон, читая ссыльным стихи Полонского, Надсона, Плещеева и Фета? Все это давно одобрено нашей цензурой. Если не верите, я могу принести вам "Чтец-декламатор" за прошлый год, и там все это напечатано.
   - Од-на-ко, - раздельно произнес Бунге, - я не считаю возможным разрешить вам и далее "воскресные чтения", как весьма опасные для нравственности населения...
   - Но это же чушь! - возмутилась Клавочка. - Убивать и воровать на каторге можно, а читать из Надсона, что "пусть струны порваны, аккорд еще рыдает" - это уже нельзя?
   - К сожалению, "Ярославль" выбирает якоря, и выслать вас я уже не могу. Но если спросите у меня отеческого совета, я вам его дам: найдите себе мужа, и тогда все завихрения бестужевских курсов погибнут возле кухонной плиты...
   Клавочка вернулась к себе, а там все вещи были уложены в неряшливую кучу, поверх которой красовалась ее шапочка-гарибальдийка. Фенечка держалась с победным видом:
   - Можете не проверять. Нам чужого не надобно, своего хватает. Мы не какие-нибудь там... не воровки!
   С помощью писаря, который, кажется, радовался ее удалению, Челищева вынесла свои вещи на крыльцо, наняла коляску, еще сама не ведая, куда она поедет. Фенечка долго соображала, что бы сказать на прощание пооскорбительнее, но фантазия тоже имеет предел, и она крикнула первое, что пришло ей в голову:
   - Извини-подвинься! В другой раз не попадайся...
   Издалека, со стороны моря, послышался хриплый вой. Это "Ярославль" покидал Сахалин, чтобы вернуться следующей весной. Но до весны нам еще следовало дожить. А дожить было нелегко. Недаром слово "режим" каторжане заменяли более точным словом - "прижим". Ляпишев старался, чтобы виселицы на дворах тюрем пустовали, в период его губернаторства многие палачи, испытывая гнет безработицы, нанялись в няньки, таская по городу грудных младенцев, а каторжане говорили:
   - Сейчас прижим не такой, как бывалоча раньше. Хотя и жмут, но терпеть можно. Вешать перестали, и то ладно!
   Писарь Полынов (бывший семинарист Сперанский) сидел в канцелярии, срочно готовя для Бунге официальную справку о количестве беглых, которые, проблуждав по тайге и умирая от голода, осенью сами добровольно вернулись в тюрьму, когда дверь тихо скрипнула, и в кабинет вошел тот самый человек...
   Писаря почти отбросило к стене - в ужасе перед ним.
   - Нет, нет, нет... - забормотал он. - Христом-богом прошу... оставьте меня! Я ничего больше не знаю...
   "Квартирный" каторжанин Сперанский (он же бывший Полынов) никак не ожидал, что вызовет такой страх своим появлением.
   - Да что с вами... дорогой мой человек? - вдруг нежно произнес он. - Не пугайтесь вы меня, ведь я ничего дурного делать не собираюсь. Я просто пришел за справкой.
   - За какой справкой? - малость утешился писарь. Настоящий Полынов взял со стола справку для Бунге, прочел сведения о беглых и положил ее на прежнее место.
   - Это меня не касается, - дружелюбно сказал он. - Я хотел бы осведомиться у вас совсем о другом: не доставил ли "Ярославль" с последним "сплавом" кого-либо из политических?
   Писарь понял, что Полынов не сотворит с ним ничего страшного, и он даже успокоился, листая казенные бумаги:
   - Да, один доставлен.
   - Кто?
   - Сейчас скажу... Зовут его - Глогер! Из Лодзи.
   - Варшавский процесс?
   - Да, осужден по варшавскому процессу... Полынов вышел на крыльцо губернского правления.
   - Глогер, - прошептал он. - Ладно, что не Вацек... Последовал удар, и с головы кубарем слетела шапка.
   - Ты что задумался? Или меня не видишь? Перед ним стоял Оболмасов, узнавший его. Полынов нагнулся и, подняв шапку с земли, снова нахлобучил ее на голову:
   - Я ведь думал, что вы только начали погибать в условиях каторги, но я... ошибся. Оказывается, вы уже погибли.
   Оболмасов испугался, криком подавляя в себе страх:
   - Бандит! Иди отсюда... проваливай, хамская морда!
   Полынов не спеша спустился со ступенек крыльца:
   - Вы не правы: я не хам - я лишь романтик каторги. При этом он заглянул прямо в глаза Оболмасову - так змея заглядывает в глаза обреченного кролика. "Кирасира" вдруг охватила мелкая дрожь, а вместе с ним завибрировали - на груди и на спине - солидные классики Боборыкин с Шеллером-Михайловым, в романах которых, очевидно, еще никогда не возникало подобных ситуаций... Полынов пошел, но вдруг остановился:
   - Вы мне сняли только шапку, а я сниму вам голову!
   Читатель может не сомневаться: судьба Оболмасова решена. Полынов никогда не бросал слов на ветер...

15. НЕ РЕЖИМ, А "ПРИЖИМ"

   Подлинный случай. Однажды по улице Александровска шла девушка. Шла и улыбалась. Навстречу ей двигался ссыльнопоселенец. Поравнявшись с девушкой, он расцеловал ее в губы алые:
   - Уж ты прости меня, красавица! - сказал он. И зарезал ее. А на суде говорил:
   - Никогда раньше не видел ее, даже имени не знаю. Загубил ее жизнь, потому что она мне первой попалась на улице. Я в тот день свою родную мать пришил бы. Потому как обессилел на воле, будь она проклята, и хочу снова в тюрьму вернуться, чтобы на этой каторге больше не мучиться...
   Итак, причина убийства - желание вернуться в тюрьму!
   Ядовитая прострел-трава на Сахалине называлась "борец", и вряд ли какой каторжанин не имел при себе корешка этого растения, чтобы отравиться в том случае, когда для борьбы за жизнь сил уже не оставалось. Выжить на каторге трудно, особенно зимою. В четыре часа ночи пробуждались сахалинские тюрьмы. Звеня кандалами, арестанты выползали из камер, оглашая дворы зловещим кашлем, лениво строились в колонны - на "раскомандировку". Ни пурга, ни сильный мороз не могли отменить каторжных работ. Проклиная судьбу, люди прятали под лохмотьями, ближе к телу, хлебную пайку, чтобы она не замерзла, и люто завидовали безруким и безногим инвалидам, остававшимся в теплой тюрьме. Недоступной мечтой становилась для них болезнь - да такая, чтобы в больничном раю отлежаться под вшивым одеялом. Сотрясаясь от приступов кашля, они роняли краткие фразы:
   - Васька-то Кошкодав уже год у врачей валяется.
   - Везунчик, вот кому подфартило!
   - А чо с ним? Чахотка, мабуть?
   - Да рак нашли. Теперь жизни не нарадуется.
   - Господи, пошли и нам экую хворобу...
   Открывались тюремные ворота, партия "бревнотасков", минуя спящие улицы и деревни, удалялась в тайгу, заваленную сугробами. До лесоповала добирались верст за 10-15 от тюрьмы, там разводили костер, возле которого усаживались конвойные. Не выпуская из рук заледенелых винтовок, солдаты покрикивали в гущу леса, где в снегу до пояса утопали каторжане:
   - Помни, что дерево надо мачтовое, а то на разбраковке не примут... Живей шевелись, паскуды!
   От выбора дерева иногда зависела жизнь. Наконец коллегиальными усилиями, после долгих дискуссий и брани, находили сосну, валили ее. Очистив от сучьев, сосну опутывали тяжами, впрягались в лямки, как бурлаки. Тяжеленная, будто гранитный монолит, сосна не хотела покидать родимого леса, и - ни с места! Как ни тянут, она едва на вершок подвинется. А впереди еще версты и версты долгого пути... Конвоиры, топая отсыревшими пудовыми валенками, в таких случаях давали полезную команду расстегнуть ширинки штанов. Каторжане мочились на дерево, с минуту выжидая потом, когда морозище покроет сосну ледяной коркой.
   - Берись разом! Теперича пойдет как по маслу... Бревно трогалось с места, а над "бревнотасками" скоро валил пар, как над загнанными лошадьми. Жуть охватывала при мысли, как далека еще тюрьма, и тюремная камера казалась блаженным убежищем, где можно выпить кружку кипятку, развесить на веревках гирлянды мокрых от пота портянок, чуней и порток. День уже на исходе, когда "бревнотаски", тяжко дыша, дотягивали свою ношу до города. Еще на окраинах из домишек выбегали навстречу им ссыльнопоселенцы. Даже бабы, старики и детишки дружно впрягались в лямки, чтобы помочь ослабевшим. Общими усилиями, уже радостно пошучивая, каторжане вкатывали бревно во двор "браковочной" конторы. А там - чиновник, и, судя по всему, настроение у него было сегодня скверное.
   - Вы что притащили? - кричал он. - Это же не бревно, а какая-то спичка... даже четыре шпалы не выйдет! Знаю вас, паразитов: вам бы что полегче... не пойдет: брак!
   Люди уже отшагали верст 20-30, а теперь все начинать сначала. Конвоиры, осатанев, лупили арестантов прикладами: "Чтоб вы все передохли! Таскайся тут с вами..." И люди уходили обратно в морозный лес, но в тюрьму не всегда возвращались. Их находили потом возле погасшего костра, они лежали на снегу, держа возле сердца замерзшие пайки хлеба, а над ними истуканами застыли на пнях замерзшие конвоиры.
   - Такое у нас часто бывает, - судачили каторжане. Но, по мнению сахалинских жителей, каторга начинается лишь тогда, когда она кончается. Так и говорили:
   - Кандалами-то отбрякать срок полегше. А ты вот попробуй не окочуриться после тюрьмы - на воле... Вот где настоящая каторга! Это тебе не бревна таскать из лесу...
   Наверное, карательная система сознательно не держала заключенных в тюрьме, стараясь как можно скорее выпроводить их за ворота, заранее уверенная, что на "воле" жизнь воистину каторжная. Тюрьма - не дом родной, но она все-таки давала крышу над головою, место на нарах (или под нарами), примитивный уют и миску баланды с хлебом. Если же тебе стало невмоготу, а кончать жизнь корешком "борца" не желаешь, тогда осталось последнее средство - бежать! Палачи и плети, карцеры и побои, неистребимая тоска по свободе и родным, иногда же просто желание "насолить" начальству - вот главные маховики, которые из года в год раскручивали сахалинскую летопись побегов.
   Осенью бегут только дураки, плохо знакомые с климатом острова, а зимою, когда бушуют морозные бураны, из тюрем вообще не бегают. Зато каждая весна зовет каторжан "слушать кукушку". Из Корсаковского округа, где за проливом Лаперуза затаилась Япония, мало кто удирает, ибо до материка далеко, а редких удачников, доплывших до Хоккайдо, японцы вежливо возвращают русским властям. Можешь выплывать сразу в открытый океан - в робкой надежде, что тебя случайно заметят с мачты американского китобойца. Если янки не лень с тобою возиться, они могут доставить беглеца в США, откуда еще ни один не возвращался. Так что все маршруты в сторону востока и юга для каторжан перекрыты, бежать следует только на север. Но сразу за околицами деревень Сахалин уже показывает человеку свои острые, свои безжалостные когти. Не только звериные тропы, но даже проселочные дороги заводят в такие буреломы, из которых не знаешь, как выбраться. Сучья валежника и жесткие ветви опутывают беглеца, как витки колючей проволоки. Под ногами чавкают алчные трясины, торфяные пади засасывают человека по самую шею, а мириады комаров устремляются к нему с такой поразительной точностью полета, будто у каждого гнуса имеется волшебный фонарь, указывающий плоть с сытной кровью, уже изнемогающую от немыслимых страданий. В редких становищах или выселках иногда по ночам слышат дикие вопли погибающих беглецов, облепленных тучами гнуса. Возможно, кто и перекрестит себе лоб, да проворчит спросонья:
   - Сусе-христе, помоги ты ему поскорее отмучиться...
   Редкие беглецы достигали материка, где часто становились добычей береговой охраны. Но иногда беглые даже и не пытались покинуть остров, образуя шайки, наводившие ужас на весь Сахалин. В таких случаях администрация не вмешивалась. Вчерашние каторжане, а теперь поселенцы, занятые крестьянским трудом, они просто сатанели, когда "пакостники" резали скот, портили огороды и насиловали женщин. Вся округа поднималась на облаву, и бандитов уничтожали без пощады, потому что второй коровы поселенцу никто уже не даст, как не найти ему и второй жены...
   Ближе к осени, в предчувствии холодов, большинство беглых возвращались обратно в тюрьмы. Плетями и "сушилками" они расплачивались за те жалкие крохи свободы, которая поманила их первым цветком на поляне, первым пением птицы в лесу. Что же выгадывал беглец, вернувшись на свои нары, к своей баланде? Теперь он мог выбрать для возвращения не ту тюрьму, из которой бежал, мог назвать себя не своим, а чужим именем, и пусть начальство рыщет в архивах каторги, пока ему не надоест.
   - А, разве тут найдешь? Сел на парашу - и ладно...
   За каждого пойманного беглеца конвоир получал три рубля. Между конвоирами и каторжанами иногда возникал сговор:
   - Слышь! Мы убежим с работы и за тем распадком укроемся. А ты вечерком приходи, стрельни для страху и бери нас.
   - А сколько вас будет-то, нечистей?
   - Шестнадцать голов.
   - С головы по трешке, всего сорок восемь рублев.
   - Ага! Половину нам отдашь.
   - Не жирно ль вам будет?
   - А твои двадцать четыре на земле тоже не валяются.
   - Ладно. Бегите. Чтобы по-честному..
   Иногда же совершались мнимые побеги, когда арестант оставался в тюрьме, но числился в разряде непойманных бежавших. Он брал свою неразлучную котомку и залезал с нею под нары:
   - Коли меня на перекличках станут спрашивать, говорите, что я не выдержал - пошел "кукушку слушать"...
   Под нарами он и догнивал заживо - в грязи и нечистотах, а имя его значилось в списках беглых. На него не отпускалось продовольствие; каторжане, сжалившись, иногда бросали под нары недоеденные корки, разрешали дохлебать из миски опостылевшую баланду. Крадучись, он выбирался по ночам из-под нар, чтобы посидеть на параше. "Беглеца" искали год-два, пока у него не кончалось сатанинское терпение. Тогда он сам вылезал наружу.
   - Вот он я... мордуйте! - говорил надзирателям.
   - Да где ж ты был, дерьмо такое?
   - Под нарами валялся. Мне бы в баньку теперь.
   - Ну, ступай. Сейчас будет тебе баня...
   Отбыв срок в "кандальной" (испытуемой) тюрьме, арестант переводился в тюрьму "вольную" - название-то какое! Теперь он мог вообще жить где угодно, но в четыре часа утра обязан являться на каторжные работы. Тюрьма еще имела на него свои права, продолжая снабжать одеждой, выдавая ему продукты сухим пайком, и ты сам вари баланду себе - где придется и как придется. Наконец арестант выходил в разряд ссыльнопоселенцев.
   Вот тут-то и начиналась для него настоящая каторга.
   - Ну, теперь навоемся, - говорили "свободные" люди...
   Устроителям каторги на Сахалине казалось, что арестант, выпущенный из тюрьмы на поселение, начнет перевоспитываться с помощью труда. Никто не спорит: труд может исправить преступника. Но чиновная бюрократия никогда не была способна обеспечить правильный труд даже такого человека, который, покончив с прошлым, желает честно трудиться.
   Начнем по порядку. Допустим, читатель, меня выпустили из тюрьмы. Теперь я, безмерно ликующий, получаю на казенном складе мотыгу, стекла для окон будущего дома, топор, веревки, гвозди, хомут для лошади и тулуп для себя. При этом, пока я радуюсь, быстро мелькают костяшки на счетах бухгалтера.
   - Итого, - говорят мне, - ты обязан вернуть казне семнадцать рублей и три копейки. Запиши, чтобы не забыть.
   Мне отвешивают мешок зерна для посева, пуд муки, пять фунтов крупы, десять фунтов солонины из бочки и обещают дать поросенка. Я, конечно, не будь дураком, спрашиваю:
   - А где же скотина? Где лошадь? И где... баба? На это мне отвечают, что корову дадут, когда я отстроюсь, лошадку покупать самому, а бабу ищи где хочешь.
   - Но помни, - строго внушается от начальства, - если станешь волынить, пашню не подымешь, зерно сожрешь сам, а порося зарежешь, так с тебя взыщем... не возрадуешься!
   С таким вот напутствием свободные ссыльнопоселенцы получали земельные наделы. Не сами они выбирали их, а следовали в те места, которые выделило начальство. Между тем начальники в тех краях никогда сами не бывали и не знали, что там творится. А климат Сахалина, подобно сложной мозаике, складывается из множества микроклиматов. В цветущей долине, где знойно жужжат шмели и порхают бабочки, поселенцы снимают добрый урожай, а за горою, в соседнем распадке, зловеще шевелятся хвойные ветви, из-под слоя зыбкого моха брызжет коричневая вода. Вот и живи! Выкорчевывай лес, осушай болото, мотыгой возделывай пашню, построй халупу себе, клади печку, чтобы не подохнуть от холода, потом запрись на крючок, чтобы тебя не ограбили бродяги, и до самой весны слушай, как воет метель...
   Ясно, что крупа с солониной давно съедены. Если дали тебе поросенка, так он уже зарезан. Осталось зерно для будущего посева, но, размолотое первобытным способом, оно тоже съедается. Долг казне в 17 рублей возрос до 40 рублей, и с чего отдавать - бог ведает! Наконец наступает момент, когда человек не выдерживает безумия одиночества, когда он скажет себе:
   - Больше не могу - в тюрьме было лучше! Так уж новый грех возьму на душу, только бы снова в тюрьму вернуться...
   Крайность! Но бывали и другие крайности сахалинского бытия, когда режим с "прижимом" оставались бессильны, когда беззаконие поднималось выше любого закона.

16. "ДЕНЬЖАТА ПРУТ СО ВСЕХ СТОРОН"

   Пьянство и преступление - два уродливых близнеца. Но если картежная игра на Сахалине преследовалась, то пьянство не возбранялось. Наш знаменитый ученый-ботаник А. Н. Краснов, исследуя флору Сахалина, заметил и важное социальное явление: само начальство каторги методически спаивало каторжан, имея от этого немалую личную прибыль...
   Ночь. На перине сладчайше опочил статский советник Слизов, обнимая кожу да кости своей ненаглядной Жоржеточки, а на кухне до утра бодрствует их дворник, и там идет незаметное для других накопление капиталов. Вот раздался условный стук с улицы, и дворник, отворив форточку на окне, гудит басом в ночную темень:
   - Е! Гони пять рублев.
   С улицы слышится ответный шепот:
   - Вчерась-то по два брали.
   - Так это днем. А по ночам - пятерка.
   - Во, жабы! Креста на вас нетути.
   - Зато спирт е - плати или отчаливай...
   Арестантская пайка на каторге шла за мелкую разменную монету, зато бутылка с водкой считалась самой устойчивой валютой. Впрочем, водки на Сахалине никогда не бывало, ее заменял разведенный водою спирт, а чиновники усовершенствовали порочную систему "записок", делавших спирт даже бесплатным. Если поселенец из ссыльных нанимался колоть дрова или убрать снег с улицы, труд его не оплачивался. Чиновнику, нанявшему его, легче нацарапать записку: "С/п Иванову - 1 бут. (подпись)":
   - Возьми, братец, и ступай до казенки...
   По записке чиновника "Экономический казенный фонд Сахалина" обязан выдавать на руки бутылку спирта. Возле фонда с утра пораньше толпились ссыльнопоселенцы - кто с записками, а кто и без оных, рассчитывая проехать на "шармака".
   - У меня завтра день ангела, - говорил один из них. Диалог развивался по всем правилам психологии:
   - Так у тебя ангел-то на прошлой неделе был.
   - Это мой, а теперь у жены подпирает.
   - Не ври! У тебя и жены-то никогда не было.
   - Обещали выдать... для развития хозяйства.
   - Так вот ты сначала заведи ее, себе, расспроси, когда у нее именины, тогда и приходи... Следующий!
   А на базарной площади Александровска торговал трактир Пахома Недомясова, бывшего майданщика из каторжан. Сюда захаживали не только базарные воры и уличные девки, но и господа чиновники. Хотя вино оставалось под запретом в торговле, но люди, вбегающие в трактир Недомясова трезвыми, умудрялись выползать оттуда пьяными, оглашая гибельные задворки сахалинской столицы дружным хоровым пением:
   Отец торгует на базаре.
   Мамаша гонит самогон.
   Жена гуляет на бульваре.
   Деньжата прут со всех сторон.
   В первых числах сентября начался "бархатный" сезон на Сахалине - приударили заморозки, трава, покрытая инеем, громко похрустывала под ногами прохожих. В один из ветреных и холодных дней, когда улицы Александровска заметало шуршащей поземкой, к мысу Жонкьер подошла номерная миноноска из Владивостока, доставившая из отпуска военного губернатора. Известие о возвращении Ляпишева никак не удивило местных обывателей:
   - А что я вам говорил? Вернулся. А нам на следующий год опять делать подписку по сбору подарков от благодарного населения... Он же только пугает нас своей отставкой!
   Однако, выехав на пристань, местный бомонд горячими криками "ура" приветствовал возвращение Ляпишева, а госпожа Жоржетта Слизова даже прослезилась от умиления:
   - Михаил Николаевич, без вас так плохо... Мы все тут изнылись: неужели не вернется наш мудрый и добрый губернатор?
   - Дамы и господа, совместная служба продолжается! - Усаживаясь в пролетку, Ляпишев спросил Бунге: - Надеюсь, на Сахалине все нормально. А чего тут хорошего?
   - Да что с каторги ожидать хорошего?
   - Ну а плохое... было без меня?
   - Появились фальшивые деньги.
   - Так они появились даже в Иркутске, их изымают из касс Владивостока и Харбина... это не новость!
   Новостью для Ляпишева явилось то, что в своем доме он не увидел госпожи Челищевой, и он, конечно, спросил Фенечку:
   - Не понимаю. Разве ей плохо жилось у меня?
   - Я в эти дела не впутываюсь, - отвечала красотка. - Они там с Бунге поцапались, а поручик Соколов из вашего конвоя обрадовался - давай вещи из комнаты выпихивать.
   Михаил Николаевич строго выговорил Бунге:
   - Николай Эрнестович, зачем в мое отсутствие вы обидели славную девушку, нашу милейшую Клавдию Петровну?
   - Милейшую? Да тут из Питера такое резюме на нее свалили, что я эту барышню не только к себе в дом не пустил бы, а загнал бы в самый тупик Рельсовой улицы...
   - Что такое?
   - Замешана.
   - Во что замешана?
   - В политику, вестимо. Как и положено всем этим бестужевкам в белых кофточках, которые спят и видят не женихов с пышными букетами алых роз, а себя на баррикадах.
   - Но так же нельзя! - возмутился Ляпишев. - Если поднять досье на мою генеральскую персону, то выяснится, что смолоду я тоже намолол языком всякого... как и вы, наверное?
   - Ни-ко-гда! - загордился Бунге.
   - Ну и не хвастайтесь этим... Конечно, глуп человек, который в старости не сделался консерватором, но еще глупее тот, кто в юности никогда не был революционером.
   Он велел отыскать Челищеву, и ее нашли, но Ляпишев, дабы не портить отношений с Бунге, не стал возобновлять "воскресные чтения" и, чтобы не вызвать недовольства Фенечки, не рискнул удалить из комнаты поручика Соколова.
   - Я отечески обязан заботиться о вас, - сказал он Клавочке, - а посему предлагаю вам культурное место корректорши в нашей губернской типографии. Я давно удручен множеством грубейших опечаток, повергающих меня в уныние. Вместо "попрание" прав человека там печатают "запирание", мою "репутацию" переделывают в "репетицию", а "бытие" Сахалина обращают в примитивное "битие"... Тридцать рублей жалованья, - обещал Ляпишев, - я надеюсь, окажутся для вас хорошей поддержкой.
   По случаю возвращения губернатора в клубе был устроен банкет. Жоржетта Слизова удостоила Жоржа Оболмасова испепеляющего взора сахалинской "тигрицы".
   - Изменщик! - прошипела она ему. - Честную порядочную женщину, жену статского советника, променяли на приезжую шлюху...
   Оболмасов удалился в буфет и потому не видел сцены появления консула Кабаяси, которого сразу обступили дамы.
   - Господин консул, - наперебой щебетали они, - ну когда же вы порадуете нас открытием фирменного магазина с японскими товарами? Нашим бедным мужьям уже давно надоело отпускать нас летом на материк, где мы делаем покупки.
   - Все будет исполнено для вас, - заверил дам Кабаяси; затем консул поднес Ляпишеву макет будущего альбома с видами Сахалина. - Но прошу лично вас составить к альбому предисловие.
   Кабаяси добавил, что для полноты впечатления альбому не хватает портретов сахалинских типов:
   - Желательно бы представить известных рецидивистов, прикованных к тачкам, - это так экзотично! Хорошо бы дать фотографии и преступно-политической интеллигенции.
   Ляпишев задумался. Раньше, когда здесь еще была Сонька Золотая Ручка, местные власти здорово наживались на продаже фотооткрыток, изображающих сцены заковывания ее в кандалы. Эти снимки были тогда популярны в России.
   - Я распоряжусь, - сказал губернатор консулу, - чтобы заковали в кандалы старых уголовников, они будут позировать вместе с тачками. Экзотика пусть остается экзотикой! Но политические... Вообще-то, их фотографировать запрещается. Впрочем, - разрешил Ляпишев, - можете сделать один снимок с писаря моей канцелярии Полынова, замешанного в очень крупных экспроприациях на пользу русских и польских революционеров...
   Оболмасов задержался в буфете. К его столику тихо подсел улыбчивый Кабаяси, вручивший ему конверт с деньгами:
   - Наше консульство не отказывается даже в зимний сезон регулярно выплачивать вам жалованье, которое вы отработаете летом в новой геологической экспедиции по розыскам нефти.
   Нефтью и не пахло, но зато пахло прибылью.
   - Ваша щедрость меня убивает! - умилился Оболмасов. - Тем более осенью я обзавелся чересчур пылкой кухаркой последнего "сплава", которая вызвала непредвиденные расходы...
   Оболмасов покинул буфет, сильно покачиваясь. Полицмейстер Маслов недреманным оком ястреба усмотрел, что из-под пиджака геолога высовывается переплет какой-то книги.
   - Поправьте, - сказал он, - иначе упадет на пол.
   - Это Боборыкин, а спереди меня бережет Шеллер-Михайлов... Вам-то, полицмейстеру каторги, хорошо. Вы без панциря никуда, а мне приходится постоянно обращаться к классикам.
   - Послушайте, - вдруг обрадовался Маслов, - у меня жена прямо без ума от романов Боборыкина... дайте почитать!
   - А как же я? Кто же оградит меня сзади?
   Маслов высмеял книжные латы "кирасира":
   - Разве это оборона? Какой-то там Боборыкин всего страничек на триста? Зато я обещаю подарить вам шестой том "Великой реформы" - во такой кирпичина! Никакая пуля не прошибет...
   На следующий день писарь Полынов (бывший семинарист Сперанский) отправился в японское фотоателье, где симпатичный фотограф-японец сделал с него несколько снимков.
   - Я ничего вам не должен за это? - спросил писарь.
   - Напротив, это мы должны вам...
   Занавеска, разделявшая съемочную комнату от лаборатории, вдруг раздвинулась, и появился Такаси Кумэда, вручивший бедному писарю ассигнацию достоинством в двадцать пять рублей.
   - За что мне такие деньги? - обалдел писарь.
   - Это ваш... гонорар. Благодарим, что соизволили согласиться позировать для снимка, который в скором времени станет украшением великолепного альбома с видами и типами Сахалина. А теперь прошу, распишитесь... вот тут, внизу.
   Семинарист расписался внизу длинной и узкой бумаги, сплошь усеянной японскими иероглифами, в значении которых он ничего не смыслил, и японцы снова благодарили. Фотограф с глубокими поклонами проводил писаря до крыльца. Потом Кумэда сказал ему:
   - Это не Полынов из "боевок" ППС... это кто-то другой! Надо узнать, кто он, и тогда жалкий, запуганный писарь губернатора будет делать для нас все, что мы ему прикажем...
   ...Японская разведка на Сахалине работала идеально.
   Настоящий Полынов устроился на службу в метеостанцию Александровска. Дело было нехитрое, а ежедневная возня с барографами и гигрометрами вносила в душу приятное успокоение. Однако прожить на пятнадцать рублей жалованья было нелегко. Правда, у него кое-что оставалось в пуговицах арестантского бушлата, но все пуговицы недавно пришлось срезать, чтобы купить хороший браунинг. Сейчас он оставался по-прежнему невозмутим - это драгоценное качество выработалось в нем еще со времени подпольной жизни. Но, как опытный игрок-профессионал, Полынов обдумывал главные козыри в предстоящей большой игре. Вечерами его частенько видели в базарном трактире Пахома Недомясова, который исподтишка уже начал приглядываться к своему странному клиенту. Полынов никогда не унижал себя добыванием "записок" от чиновников, чтобы получить из "фонда" спиртное. В трактире он ни разу не осквернил себя алкоголем. В ответ на вопросительные взгляды трактирщика всегда просил одно и то же:
   - Мне, пожалуйста, стакан молока.
   - Молочко-то на Сахалине больно кусается.
   - Я знаю, что молоко дорогое. Но я плачу...
   С этим стаканом молока Полынов и сидел часами, внешне безучастный, слушая выкрики пьяных забулдыг, шушуканье базарных жуликов, отворачивался от призывов продажных женщин:
   - Благодарю, мадам, но вы меня совсем не волнуете.
   Потаскухи прямо шалели от подобных ответов:
   - Так что же тебе еще надо? Или сиськой помахать, чтобы ты разволновался... тоже мне, псих ненормальный!
   К ночи над Сахалином разбушевалась пурга. Пахом Недомясов выставил за дверь последних клиентов и, получив с Полынова за выпитое им молоко, присел к нему за столик.
   - Вижу, что ты человек рискованный и раскованный. Много я знать не хочу, но спрошу: по какой статье здесь?
   - По нечаянной... По... тридцать шестой.
   - Ясненько.
   - Дело! - потребовал от него Полынов.
   - Вишь ли, из-под прилавка спиртишком торгую.
   - Я это уже заметил, - сказал Полынов.
   - Потому и говорю тебе как на духу... Возить спирт с Николаевска морем иль на собаках через пролив накладно. А тут многие самогон варят из онучей с портянками. Такой крепости, ажио дух захватывает, коли нюхнешь. Может, сговоримся?
   - В чем?
   - Ты мне - самогон, а я тебе - деньги.
   - Сколько дашь за бутылку?
   - Ну... рупь.
   - Три! - потребовал Полынов.
   - Без ножа режешь.
   - Как угодно. Могу и без ножа.
   - Ну, два... по рукам?
   Полынов прикинул выгоды этого предложения. Обладатель спиртного на Сахалине всегда подобен банкиру, державшему пакет ценных акций. В каторжных условиях алкоголь давал человеку такую власть, перед которой сразу меркли все авторитеты надзирателей с их револьверами... Полынов сказал Недомясову:
   - Хорошо. Согласен быть личным поставщиком двора вашего кабацкого величества... Но прошу аванс!
   - Пардон, а это на что? - удивился кабатчик.
   - Ради творческого вдохновения, иначе сюжет моей жизни рассыплется еще на первых страницах.. гони, гад, "синьку"!
   Пахом Недомясов был уже не рад своей откровенности:
   - Да я тебя знать не знаю. Сунь тебе "синьку" в хайло, ты на улицу шмыгнешь, только тебя и видели.
   - Тогда договор считаем расторгнутым.
   - Постой, постой... А-а, подавись ты ею! - неожиданно шмякнул Недомясов на стол ассигнацию в 25 рублей. Полынов изучил ее против света керосиновой лампы:
   - Сразу видно иностранную работу. Правда, вот тут со штриховкой сплоховали, а в подписи кассира главного казначейства точка поставлена чуточку ниже. Хорошо бы жарить по утрам яичницу на костре из таких вот японских ассигнаций... Откуда?
   - Губернаторский писарь забегал выпить. От него!
   - Это который зовется Полыновым?
   - Да, он самый. Уже при галстуке бегает.
   - Тогда мне все понятно, - сказал Полынов настоящий, аккуратно укладывая полученные 25 рублей в бумажник. - Но если на спирте наживается даже крупное начальство Сахалина, то мне, каторжной морде, сам бог велел не забывать о себе.
   Полынов собрался уходить, застегивая арестантский бушлат на все пуговицы. Высоким и чистым баритоном вдруг он пропел:

Эй, лейся, песня удалая!
Лети, кручина злая, прочь...

17. РАЗВИТИЕ СЮЖЕТА

   Весь день бушевала пурга, заметая Александровск сугробами сыпучего снега; хлесткий ветер громко колошматил листами жести, сорванной с крыш, где-то на углу Рельсовой улицы со звоном разбился уличный фонарь. Но к вечеру все разом притихло, чистое небо развесило над сахалинской юдолью гирлянды созвездий.
   - Если мы звали гостей, - сказала Ольга Ивановна мужу, - так нехорошо, если они застрянут в сугробах. Ты бы оставил свои газеты да расчистил дорожку от калитки до крыльца...
   Волохов взял деревянную лопату и раскидал возле дома снежные завалы, чтобы могли пройти гости. Они ждали сегодня Вычегдова, их обещал навестить и поляк Глогер, появившийся на Сахалине с последним "сплавом". Ольга Ивановна заранее застелила стол холстинной скатертью, услышала скрип калитки.
   - Открой, - велела она, - кажется, идет Вычегдов... Разматывая на шее вязаный шарф, Вычегдов почти весело оглядел стол супругов Волоховых, украшением которого была большая сковородка с жареной картошкой.
   - Я первый? - спросил он. - Вот и хорошо... А вы не слышали новость? Вчера вечером прямо напротив губернского правления кто-то напал на конвоира. Выкрутил у него из рук винтовку и скрылся. Сейчас ищут, а найти никак не могут.
   Этот случай не был исключительным в жизни Сахалина, да и сами "политические", пообжившись на каторге, тайком обзаводились оружием - ради личной безопасности, ибо на защиту полиции рассчитывать не приходилось: тут люди сами привыкли отбиваться от грабежей и насилий.
   - Садись. Наверное, скоро подойдет и Глогер.
   - Мне жалко Глогера, - сказала Ольга Ивановна, поднимая крышку от сковородки. - Еще молодой парень, а уже озлоблен на весь мир и похож на волка, оскалившего зубы...
   Вычегдов вступился за Глогера:
   - Ну, Оля! Отсидеть в цитадели Варшавы, каждый день ожидая веревку на шею, тут характер не станет шелковым. А вообще-то, вся эта история с эксом в Лодзи какая-то нелепая. Там у них что-то произошло... очень некрасивое с деньгами!
   - Кстати, - спросил Вычегдова хозяин, - ты выяснил: кто был этот человек, повстречавшийся однажды тебе на улице?
   - Нет! Как мне объяснила тюремная шпана, это обыкновенный "куклим четырехугольной губернии круглого царства". На общедоступном языке, если перевести с уголовного на русский язык, это человек, не открывший на допросах ни, своего подлинного имени, ни своего положения. Так что каторга его не знает...
   В дверь кто-то постучал - три раза подряд.
   - Открой, - сказала Ольга мужу. - Это Глогер.
   - Который всегда опаздывает, - заметил Вычегдов.
   Дверь распахнулась - на пороге стоял человек, при виде которого все застыли в изумлении. Первой опомнилась женщина:
   - Я узнала вас, да, да, это вы наблюдали за нашим домом... Что было нужно от нас? Кто вы?
   - Мне ваше лицо знакомо, - сказал Волохов. - Не вы ли однажды ночью подкрались к моему окну, заглядывая с улицы?
   - А в прошлом году, - добавил Вычегдов, - я видел вас в партии "кандальных", но вы отвернулись от меня...
   - Во всех трех случаях это был я! - улыбнулся - Полынов. - Я извещен, что вы ждете Глогера, который имеет привычку опаздывать. Я хотел бы сразу сознаться, что именно по моей вине в Лодзи произошло нечто... очень некрасивое с деньгами!
   - Что-о-о? - закричал Вычегдов. - Вы разве дьявол?
   - Нет, я ангел! Но падший ангел. И прежде, чем войти в чужой дом, я должен знать, что обо мне говорят...
   С первых же слов Полынов откровенно признался, что - да! - он вел наблюдение за домом Волоховых, где часто бывают политические ссыльные, ему хотелось выяснить, нет ли среди них поляков из ППС, причастных к делам в Лодзи, а сейчас он, зная о появлении Глогера на каторге, желает с ним встретиться.
   - Глогер прикончит вас, - сухо заметил Волохов.
   - Сначала пусть он спросит у меня: желаю ли я быть приконченным? - спокойно возразил на это Полынов.
   Вычегдов выразился чересчур конкретно:
   - Ваша судьба решена. Если не желаете крупных неприятностей для себя, вам с Глогером лучше бы не встречаться- Именно со слов Глогера, я уже догадался, кто вы такой.
   - Кто же я?
   - Инженер! И вот мой добрый совет: наденьте шапку, застегните новенькое пальто и убирайтесь отсюда к чертовой матери.
   Полынов снял шапку и, расстегнув пальто, сбросил его со своих плеч. Игнатий Волохов подивился его наглости:
   - Мне такие герои уже попадались! Сначала идейный экспроприатор, а потом вульгарный вор. Кончали они, как правило, тем, что жестоко глумились - над прежними своими идеалами, мечтая в конце концов сделать экс или эксик лично для себя на такую сумму, чтобы потом стать зажиточным рантье.
   - Вы недалеки от истины, - согласился Полынов. - Из боевой партии ППС я легально перешел в партию СПС, что легко расшифровать в трех словах: "партия - сам по себе".
   - Какой цинизм! - возмутилась Ольга Ивановна. - Зачем вы пришли, не боясь нашего общего презрения к вам?
   - Я же объяснил, что пришел повидать Глогера...
   Отчаянно скрипнула калитка, послышались шаги.
   - Так берегитесь - ГЛОГЕР ИДЕТ, - произнес Волохов.
   Глогер сильно изменился, он даже постарел. Полынов, легко поднявшись, сам подошел к нему с первым вопросом:
   - Так что там случилось с нашим Вацеком?
   - Повешен! Но еще до разгрома "боевки" мы успели вынести тебе приговор, какого ты и заслуживаешь... Рекомендую вам замечательного подлеца! - с гневным смехом сказал Глогер, указывая на Полынова. - Пока мы в банке добывали злотые, проливая кровь за свободу будущей Речи Посполитой, этот сукин сын обчистил кассу в свою пользу... Я удивлен, что вижу его снова! Пусть он знает, что приговор партии остается в силе.
   Полынов взял папиросу из пачки Вычегдова, и только этим жестом он выдал свое волнение.
   - Выслушай меня! - резко заявил он Глогеру. - Я не признаю приговора, сфабрикованного в ресторане на Уяздовских аллеях самим Юзефом Пилсудским между рюмкою коньяка и бокалом шампанского. Еще до вынесения мне смертного приговора пан Пилсудский разложил всех вас налетами на банки и кассы, смахивающими на обычную уголовщину. А в преступном мире могут быть только банды, но никогда не возникнет никакой партии...
   - Перестань! - грозно потребовал Глогер.
   - Нет, - настоял Полынов. - Сейчас не ты мне, а я вынесу приговор, более страшный и более убедительный... Мне жаль бедного Вацека. Но мне жаль и тебя, Глогер!
   - Замолчишь ты или нет?
   - Не замолчу, - ответил Полынов. - Задумался ли ты хоть раз: во имя чего жертвовал своей жизнью, добывая в эксах деньги для того же пана Пилсудского?! Не он ли в партии польских социалистов проводит свою личную политику, а эта политика Пилсудского станет губительна для всей Польши.
   - Не смей так судить о патриотах! - осатанел Глогер. - Кто ты такой, жалкий москаль, впутавшийся в наши дела?
   - Да, я русский, - ответил Полынов. - Но мать у меня полячка, потому мне одинаково дороги интересы и Польши и России. Я не впутался в ваши дела, ибо всегда считал, что задачи революции для русских и для поляков останутся равнозначны...
   Ольга Ивановна, закрыв рот ладонью, как это делают женщины из простонародья, слушала перебранку разгневанных мужчин, и она очень боялась именно конца их спора.
   - Прекратите! - взмолилась она. - Убирайтесь оба на улицу и там разбирайтесь, кто прав, кто виноват, кому служит Пилсудский, а кому служите вы... Мне это все уже надоело!
   Волохов и Вычегдов поддержали женщину:
   - В самом деле, шли бы вы на Рельсовую...
   Лицо Глогера уже перекосилось от гнева, он на свой лад понял это приглашение и выхватил револьвер из кармана:
   - Не слушайте его! Этот человек способен любого опутать своей клеветой, и еще никакому Цицерону не удалось его переговорить. Но приговор партии не отменяется: смерть!
   Ольга Ивановна с криком кинулась между ними, повиснув всем телом на руке Глогера, громко плача:
   - Только не здесь! Только не в моем доме... пощадите меня и моего мужа... моих детей, наконец! Глогер опустил револьвер, извинился:
   - Добже, пани. Ради вот этой женщины, ради ее детей и мужа ее, которому осталось два года каторги, я откладываю исполнение приговора. Но ты не уйдешь от меня... не уйдешь!
   И только сейчас он заметил, что из рукава Полынова за ним давно и пристально наблюдает жуткий зрачок браунинга.
   - А ты большой дурак, Глогер! - сказал Полынов. - Я ведь, едва ты вошел, уже держал тебя на прицеле. И ты (наверняка помнишь, что я обладаю счастливой способностью стрелять на полсекунды раньше других... Спрячь свое пугало! Мне жаль всех вас, сделавшихся жертвами убеждений пана Юзефа Пилсудского.
   - Уберите оружие! - потребовала Ольга Волохова. Мужчины спрятали его по карманам. Полынов взялся за| пальто, кое-как набросил на голову шапку. Резко отвернувшись от Глогера, он неожиданно обратился к Вычегдову и Волохову:
   - Вы правы, что в Лодзи была некрасивая история. Что же касается денег из Лодзинского банка, то я их... верну! Не сейчас, конечно, а гораздо позже, когда я буду убежден, что эти деньги пойдут на пользу народу... Прощайте!
   За ним хлопнула дверь, и все долго молчали.
   - А зачем он приходил? - вдруг спросил Вычегдов.
   - Наверное, за моей пулей, - усмехнулся Глогер.
   - Вряд ли он ее испугался, - ответил Волохов. - Этот человек слишком осторожен. Он осторожнее и хитрее тебя...
   Вычегдов заметил, что картошка давно остыла.
   - Такие Полыновы всегда будут опасны для общества, - сказал он, - и в этом вопросе я целиком на стороне Глогера.
   Ольга Ивановна достала из кармана передника шпульку с нитками и стала прилаживать ее к швейной машине:
   - Мне-то, матери с детьми, каково жить в этом мире?
   Полынов доставил в трактир немало бутылей с самогонкой, и Недомясов был обрадованно удивлен его успехом:
   - Ну, парень... с тобою можно делами ворочать.
   Откедова же нахапал столько? Где раздобыл? .
   - Не столь важно. Считай, что сам на пне высидел.
   - Как бы мне за тебя на параше не сидеть.
   - Гони кровь из носу! - велел Полынов.
   Недомясов честно расквитался с ним, как и договаривались ранее, затем открыл одну из бутылок, принюхался:
   - Вроде шибает! По такому-то случаю не грех и выпить за нашу коммерцию. Давай сразу по стакану дернем.
   - По стакану молока, - отвечал Полынов.
   Со стаканом молока он прошел в общий зал трактира, крикнув на кухню, чтобы для него поджарили яичницу с колбасой. Потом взял стопку газет, недавно прибывших с материка. "Новый край" писала, что правительство бухает сейчас миллионы на освоение Дальнего Востока, и потому делом ближайшего времени станет создание в этих диких краях условий, при каких человек не чувствовал бы свою оторванность от метрополии. Но тут внимание Полынова отвлек поэт из каторжан, обещавший за рюмочку спирта прочесть целую поэму о своих любовных страданиях.
   - Не надо. Лучше ответь: за что на Сахалин угодил?
   - Я убил ее, торжествующий! - провозгласил поэт.
   - Кого убил?
   - Изменницу.
   Скомкав газету, Полынов отбросил ее от себя:
   - Хорошо ли убивать женщину, которая ушла к другому, надеясь, что другой окажется лучше тебя, кретина?
   - Как же так? - возопил поэт, трагически заламывая руки над головой. - Когда в театре шекспировский Отелло душит Дездемону, весь зал рукоплещет гордому ревнивцу. А я расплатился за измену с неверной, и меня за это на каторгу... Где логика? И почему я не слышу оваций восхищенной толпы?
   Полынова даже передернуло от брезгливости:
   - Знаешь, катись-ка ты... со своей поэмой!
   К его столику приблизился другой сахалинец, завороженный запахом пищи, всем своим видом он вызывал жалость, и Полынов сразу передвинул к нему сковородку с яичницей:
   - Я сыт. Доешь, брат. По какой статье?
   Ответ голодного человека потряс его:
   - А у меня статьи никогда и не было. Это у жены была статья. Вот я за ней и потащился на Сахалин, чтобы долг супружеский до конца выполнить, потому как любил ее, сударь.
   - Ну?
   - А что "ну"? Ее отправили на Сахалин пароходом, а "добровольноследующих", как я, казна не учитывает. Вот и топал по этапу. Пешком! Заодно с кандальными. Она-то скоро сюда приплыла. А я лишь через три года до Сахалина добрался. Вот, надеялся, радость-то для нас будет: снова мы вместе...
   - Ну?
   - Прибыл, а она, гляжу, уже с другим... Белый свет померк в глазах. Ничего не надо. Пожрать бы да выспаться в тепле.
   - Куда ж ты теперь? - посочувствовал Полынов.
   - Не знаю. Коли сюда попал, не выбраться. Да и на какие доходы? Не живу, а мучаюсь. Кому я нужен?
   Полынов дал ему денег:
   - Этого хватит, чтобы миновать Татарский пролив с почтой, которую возят на собаках до Николаевска гиляки каюры. Ну а там, на Амуре, заработаешь на дорогу до родимых мест. Только не плачь, брат. Даже не благодари меня. Не стоит...
   Неподалеку пристроился аккуратный старичок, который, заметив щедрость Полынова, уже весь заострился, и было видно, что он выискивает предлог, дабы разжалобить этого "дядю сарая". Но Полынов не обращал на старикашку внимания.
   - Меня-то! - тонко взвыл старичок, не выдержав. - Меня пожалей. Кой денек крошки во рте не бывало.
   - А за что ты, труха, на каторге оказался?
   Старик живехонько пересел ближе к Полынову.
   - Всего за пять рублев с копейками страдаю.
   - Что-то дешев твой грех. Расскажи.
   - А жил, как все люди живут. Свое берег, на чужое не зарился. Семья была. Достаток. Сыночка ажно в гимназию пропихнул. Нанял я тут бабу одну - прислужницей. Деревенскую. Она возьми да и стащи у меня деньги. В комоде лежали. Под исподним своим их прятал. Кому ж, как не ей, подлой, взять? Ну и давай я бабу стращать. Уж я стегал ее, стегал, сам измучился. Увечил как мог. Всякие пытки ей придумывал. Даже кипятком ошпарил. Нет, гадюка, не сознается. А потом бельма-то свои бесстыжие закатила и померла. Тут меня и взяли. Где ж правда на энтом свете? Ведь сознайся она по совести, что взяла деньги, нешто б не простил я ее? А теперь извелся... по ее же вине! Хоть вешайся, да не знаю как. И веревки-то порядочной нигде нету, не ведаешь, за что и зацепиться.
   - Хочешь, научу? - деловито спросил Полынов.
   - Окажи божецкую милость, родимый.
   - Берешь полотенце. Лучше всего казенное. Оно жестче. Завязываешь на шее, а другой его конец - за ногу.
   - Так-так, родненький. Золотые слова твои.
   - Потом ногу от себя постепенно отодвигаешь, а петля тем временем на шее затягивается. Считай, что ты уже в раю.
   - Просветил! Дай бог тебе здоровьица. За науку эту ты бы еще деньжат мне дал, чтобы веселей было.
   - Без деньжат вешаться легче. Ступай.
   - А благодарности не будет? За рассказ мой?
   - Иди-иди, живоглот поганый. Бог тебе подаст...
   Полынов покинул трактир, облегченно вдохнул в себя чистый морозный воздух. Темнело. На крыльце ему почудилось, что кто-то впопыхах оставил лежать неряшливые узлы тряпья, но это были люди. Изможденная женщина, поникшая от невыразимой беды, сжалась на ступенях от холода, а с нею была и девочка-подросток, закутанная в немыслимые отрепья.
   - Вы чего здесь? - спросил Полынов.
   - Продаю, - глухо отозвалась женщина.
   - Что продаешь?
   - Дитя свое... Купи, добрый человек, будь милосерден. Все едино с голоду подохнет, ежели так оставить.
   Южнее, со стороны Дуэ, стали лаять собаки.
   - Ты какого же "сплава"?
   - Осеннего.
   - По статье или... ?
   - К мужу. Вот, приехали. Дом бросили. Соседи набежали, все растащили. Привезли нас, а его-то и не нашли.
   - Как не нашли?
   - А так, господин хороший. Искали его тут чиновники всякие, по бумагам казенным вроде и был такой. А все тюрьмы пересмотрели, говорят - не значится...
   Полынов послушал, как заливаются лаем собаки.
   - А ты на кладбище-то бывала ли?
   - Нет и в мертвеньких... Купи! - разрыдалась она. Полынов взял девчушку за подбородок и резким жестом вздернул ее голову повыше, чтобы разглядеть лицо. На него в испуге смотрели большие глаза, а в каждом зрачке - по звездочке.
   - Как зовут? - спросил он.
   - Веркой, - не сразу отозвалась мать.
   Хрустя валенками по снегу, мимо них прошел конвоир, прикладом пихая в спину бродягу - в сторону недалекой тюрьмы:
   - Шевелись давай! Гнида ползучая.
   - Да не брал я... не брал, - оправдывался бродяга. - Чтоб мне света не видать, я же в сторонке стоял... Ну? Отпусти. Не я, а другие все раздергали, а мне за всех отвечать, да?
   - Тащись, стерва, пока не пришиб я тебя...
   Они удалились, продолжая ругаться. Мать осталась неподвижной, убитая таким горем, какое случается только в этих краях, проклятых каторгой. А девочка, запрокинув лицо, снизу вверх выжидательно смотрела на человека, который может ее купить. Полынов долго и напряженно думал. Потом откинул полу своего нового пальто, наугад отсчитал из бумажника, наверное, рублей около сотни и сложил их на коленях женщины:
   - Не рыдай - я не обижу ее, верь мне... Взяв девочку за руку, как отец любимую доченьку, Полынов отвел ее на Протяжную улицу, там размотал на Верке тряпье и, заметив вшей, побросал его в печку. Он сказал, что купит ей красивое платье и сапожки со шнурками, а сейчас чтобы шла умываться, после чего они станут ужинать:
   - А спать я постелю тебе вот здесь... на лавке. Полынов засветил на столе лампу, чтобы получше рассмотреть свое приобретение, и заметил, что девочка была хороша, но ее портили чуть оттопыренные уши. Он сказал ей:
   - Со мною ты ничего не должна бояться. Запомни это и впредь никогда ничего не бойся. Пусть мои слова станут для тебя первым заветом...
   Когда они легли спать, настала гнетущая тишина, и в этой тишине едва прошелестел внятный голос:
   - Дядечка, а что ты будешь делать со мной?
   - Буду делать с тобой все, что хочу. Пройдет срок, и я сделаю из тебя... королеву!
   Снова стало тихо, девочка не сразу спросила:
   - А королевой разве быть хорошо?
   - Наверное... при таком короле, как я!
   В сознании Полынова, будто внутри арифмометра, сработал четкий механизм, и в памяти, словно из табло, проявилась та цифра, которую не следует забывать: XVC-23847/ А-835.
   - Это будет в Гонконге, - прошептал он, засыпая, но во сне раскрутилась рулетка, снова указывая ему роковой № 36.

18. В КОНЦЕ БУДЕТ СКАЗАНО

   Японский фотограф, навестив канцелярию губернатора, как бы между прочим заглянул в кабинет писаря, сказав ему, что он напрасно не приходит за своими фотокарточками:
   - Вашим престарелым родителям будет приятно убедиться, что их сын даже на каторге выглядит очень радостным...
   Но в фотоателье пришлось общаться не с фотографом, а с самим господином Кумэдой, который заявил:
   - По должности писаря губернской канцелярии вы можете быть нам полезны. Для начала я прошу вас сообщить нам количество штыков в военном гарнизоне Сахалина.
   Бывший семинарист Сперанский, а ныне мнимый Полынов, даже не сразу сообразил, что требуют от него японцы.
   - Зачем? - ошалело спросил он.
   - Затем, что вы уже согласились помогать нам. И даже не бесплатно, как вам известно, - напомнил Кумэда.
   - Я ничего не обещал вам, - растерянно отвечал писарь, - и никогда не соглашался шпионить на вас.
   Кумэда показал ему длинный столбец написанных иероглифов, внизу которого красовалась подпись по-русски:
   - Это ведь вы расписались в получении денег?
   - Помню. Когда сымали меня на карточку.
   - Здесь ваша подпись?
   - Моя.
   - Подтверждаете ее подлинность?
   - Подтверждаю. А... что?
   - В этом случае я позволю себе зачитать вслух текст этого договора, переведя его на понятный вам русский язык. Слушайте: я, нижеподписавшийся, обязуюсь служить доблестной армии японского императора, в божественном происхождении которого у меня нет никаких сомнений, а в случае, если я откажусь исполнить ее приказ, меня постигнет страшная кара... В конце же договора написано: аванс в размере двадцати пяти рублей мною получен, в чем и заверяю читавших своей личной подписью.
   - Знать ничего не знаю! - попятился парень к дверям.
   Такаси Кумэда свернул бумагу в тонкую трубочку.
   - Необдуманный ответ, - улыбнулся он писарю, - есть признак душевной грубости, а нам, поверьте, совсем не хотелось бы грубо обращаться с вами. Извините, пожалуйста.
   Сказав так, Кумэда ткнул пальцем куда-то в бок, вызвав в теле писаря приступ невыносимой боли, которая и свалила его на пол. Со стоном он просил отпустить его.
   - Вы желаете уйти от нас на покаяние? Так уходите, мы вас не держим, - сказал Кумэда. - Но что нам стоит позвонить по телефону генералу Кушелеву или следователю Подороге, чтобы спросить их: куда же делся настоящий Полынов, фамилию которого Сперанский таскает на себе, как чужой пиджак? Уверен, что после такого вопроса вы завтра же снова очнетесь под нарами...
   - Не выдавайте меня! - попросил Сперанский.
   Кумэда ушел. Но тут же появился из-за ширмы фотограф:
   - Мы вас не выдадим, если вы нас не подведете...
   На следующий день, истерзанный бессонницей, подавленный, даже не поднимая глаз, Сперанский стыдливо принес для Кумэды список военнослужащих Сахалинского гарнизона:

Корсаковская команда - 296 чел.
Александровская - 479 чел.
Дуйская (в Дуэ) - 335 чел.
Тымовская (Рыковская) - 317 чел.

   Кумэда заплатил писарю сто рублей, он угостил его хорошим шампанским и очень просил беречь здоровье:
   - Для нашей работы нужны крепкие, бодрые люди...
   Этот список он переслал Кабаяси в Корсаковск, где консул проводил зимний сезон в более мягком климате - поближе к берегам Японии. Кабаяси сверил цифры со своими данными.
   - Пока все верно, - сказал он. - Сюда надо бы добавить четыре пушки устаревшей системы, а пулеметов у них нету... Великие события близятся! Скоро на всех картах мира зачеркнут название "Сахалин" и напишут японское слово - "Карафуто"! Сахалин сделается землей великого японского императора...

Часть вторая

АМНИСТИЯ
Взгляни на первую лужу, и в ней
найдешь гада, который иройством
своим всех прочих гадов превосходит и
затемневает... .
М. Е. Салтыков-Щедрин

ЧЕРНАЯ ЖЕМЧУЖИНА РОССИИ

Пролог второй части

   Если бы Сахалин не был отдан на откуп каторге, наверное, иначе бы сложилась судьба драгоценной "черной жемчужины", как в России называли этот остров наши ученые...
   В первые годы Советской власти жители острова постановили: отныне Сахалин не будет знать преступлений, мы станем созидать новую жизнь на добрых началах, а всех нарушителей законности и порядка следует судить высшей мерой наказания:
   - Бандитов и воров ссылать... на материк!
   Многие из узников царизма не покинули остров, где и поныне проживает их потомство в третьем и четвертом поколениях. Навсегда связал свою жизнь с Сахалином самый последний каторжанин Станислав Бугайский. В 1920 году ему не раз предлагали квартиру в Москве, но он отказался покинуть остров. В 1941 году, как раз накануне Великой Отечественной войны, на экраны нашей страны вышел документальный фильм о Бугайском. Последний из могикан сахалинской каторги, он скончался в 1944 году, и в Михайловке его именем названа центральная улица.
   Теперь Сахалин украшен многими памятниками. И тем, кто пал на этой земле, "замучен тяжелой неволей", и тем, кто пал за эту землю - в жестокой борьбе с японскими захватчиками.
   Славную историю Сахалина издавна омрачала каторга! Скажем честно: освоением Сахалина мы, русские, вправе гордиться, зато каторга Сахалина - это позорная страница сахалинской истории, однако изучать ее все-таки следует.
   Царизм вложил в создание сахалинского "рая" колоссальные средства, ожидая притока неслыханных прибылей, но... министрам было стыдно докладывать о результатах колонизации:
   - Ваше величество, Сахалин представил на Нижегородскую ярмарку свои природные экспонаты: полозья для саней, одну кустарную сковородку, деревянное ведро, доску для игры в шахматы, набор обручей для бочки, дверные петли, защелки для окон, набор сапожных шил, три лопаты и... простите, два утюга,
   - И это все? - грозно вопросил Александр III.
   - Увы! Пока все...
   Почти ничего не давая стране, каторга за каждый шаг в тайге, за каждый мешок угля, за каждую сосновую шпалу взимала с людей страшный подоходный налог - кровью, страданиями, жизнями. А. П. Чехов записал рассказ о смотрителе Викторе Шелькинге, который сотню человек довел до самоубийства. Онор остался для Сахалина слишком памятен. Настолько памятен, что Антон Павлович желал бы его забыть - так ужасна была "онорская" каторга! От Рыковской тюрьмы через непролазные дебри каторжане прокладывали дорогу на юг - к заливу Анива, а где-то среди буреломов затерялось это гиблое место - Онор! Здесь с утра до ночи свистела плеть палача, конвоиры прикладами ломали людям ребра и руки, выбивали им зубы. Ослабевших пристреливали, а если агония замедлялась, человека добивали даже не пулей, а палками. Арестантов так обкрадывали на Оноре, что они молились на хлебную пайку, как на святыню, они пожирали мох под ногами, грызли кору деревьев, каторжане выли по ночам, облепленные тучами комаров, наконец, на Оноре началось людоедство...
   Когда Ляпишев явился на Сахалин губернаторствовать, он еще застал в живых отмирающие реликты этого дикого прошлого, эти страшные уникумы сахалинской каторги. Уже освобожденные от работ, заросшие седыми патлами, битые-перебитые, забывшие всех своих родственников, старики Онора сидели на кроватях сахалинской богадельни, не скрывая, что питались человечиной:
   - Ну, кушал, да... так и што с того? Бог простит. Тоже ведь мясо. Наткнешь на палочку, у костра и поджаришь. Потом ел. Не мой то грех, а тех, кто довел меня до греха... Теперь чего уж там вспоминать? Одно слово - каторга!
   Сахалин по размерам вдвое больше иного европейского государства, его политический строй - тюремнокаторжный, а надо всем этим "государством" доминировала тюрьма, забиравшая у людей не только их физическую силу, но даже таланты и знания. Если ты ничего не знаешь и ничего не умеешь, будешь копать канавы, валить деревья, таскать бревна, чистить нужники. Но в тюрьмах работали кузнечные, слесарные, мебельные, переплетные мастерские, в которых иногда создавались подлинные шедевры - для начальства, для продажи, просто для души. Захудалый инженер, в России мостивший улицы или чинивший водопроводы, попав на Сахалин, мог сделаться автором грандиозных проектов, осуществить которые можно было лишь в условиях каторги.
   Каторга не умела ценить время, она никогда не щадила людей. По этой причине каторга бралась осуществить любой проект - хоть полет из пушки на Луну, лишь бы занять людей работой, пусть даже бессмысленной. Отсюда и возникали на Сахалине идеальные просеки, вдоль которых гнили скелеты в кандалах, но тайга тут же губила усилия людей, и об этих просеках забывали. Сооружались диковинные каланчи, с высоты которых нечего было высматривать. Это в России, где труд оплачивался деньгами, не станут просто так, за здорово живешь, проделывать дырку в скале, а Сахалину безразлично - к чему эта дырка и куда она приведет. Начальству хочется иметь дырку - и вот на Сахалине появился грандиозный туннель, в котором никто не нуждался. Он, правда, сокращал расстояние от Алексавдровска до шахт Дуэ, но люди погибали в нем во время прилива, когда туннель захлестывало море... Зато тратить силы с выгодой для себя, с прибылью для государства Сахалин тогда не умел. Рыбу ловили не удочкой, а руками; невод каторжанам заменяла простая рубаха - и при таком изобилии рыбы завозили селедку из Николаевска, а каторга так и не освоила метод засаливания рыбы. Миллионы тонн зернистой икры выбрасывали на свалку как ненужные отходы. К икре здесь относились даже с отвращением, считая ее негодными потрохами. Правда, гиляки икру ели, делая из нее своеобразный салат - пополам с малиной и клюквой. А русские хозяйки иногда жарили "икрянки" (оладьи из картофеля с икрою). Но готовить икру не умели и не хотели. Редко кто из сахалинцев запасал бочонок икры на зиму. Так же и с хлебом! Люди каждый год пахали и сеяли, а хлеб клянчили у России его закупали даже в Америке: своего не было. Как у бедняков Ирландии, главным украшением сахалинского застолья была картошка...
   Каждый сахалинец, даже работящий и непьющий, оставался должен казне сорок-пятьдесят рублей. Каждый из них понимал, что, если не построит хибару, если не засеет поле, каторга не отпустит его на материк - никогда. Поэтому осенью когда урожай бывал собран, поселенцы изо всех сил старались доказать властям, что они свои закрома доверху засыпали хлебом. Обычно в ту пору по деревням и выселкам разъезжали чиновники-бухгалтеры, составлявшие смету для губернатора - об успехах в землепашестве. Поселенцы заранее накрывали стол с выпивкой, староста держал наготове взятку. Суматошной толпой бедняги обступали чиновника.
   - Ты уж не подгадь... пиши! - взывали они, чуть не падая на колени. - Пиши, что мы сей год с плантом управились. Урожай-то - аховский! Так и пиши, не стыдись: мол, засеяли пять пудиков, а собрали все полтораста.
   -- Жулье! - ярился чиновник, оглядывая стол с закусками, а заодно озирая и румяную Таньку, кусающую край платочка. - Да ведь сами с голодухи пухнуть и околевать станете... Где эти ваши полтораста пудов, если с каждого из вас портки валятся! Да и с меня за эти приписки потом взыщут.
   - Пиши! - кричала толпа, выдвигая вперед ядреную Таньку. - Потому как без твоих приписок нам света божьего не видать, здесь и околеем. А мы уж, сокол ясный, постараемся: какую хошь девку для удобства твоего ослобоним. Знай наших!
   Староста уже активно распоряжался:
   - Танька! Теперь твоя очередь... в прошлом годе от Петрищевых девку брали, а ныне ты постарайся для обчества. Чтобы, значит, подушки взбивать для господина бухгалтера.
   Танька закатывала глаза:
   - Охти мне! Да ведь Степан-то меня приколотит.
   - Не, - говорили поселенцы, - не посмеет. Потому как ты не для себя, а для обчества. А мы Степану за это бутылку поставим, чтобы он не мучился... Тащи подушки в избу!
   В губернской канцелярии, изучив смету, гражданский губернатор Бунте оставался очень недоволен ее результатами. Ему давно уже пора бы получить Анну на шею, а тут эти негодяи не могли для развития его карьеры собрать урожай побольше.
   - Почему так мало? - негодовал Бунте. - Из Петербурга вправе спросить: ради чего мы тут сидим? Как хотите, господа, но в этой смете придется нам приписать лишку...накинем пудиков! Иначе, чего доброго, и нашу каторгу прикроют.
   Ляпишев подмахивал бумагу своей подписью, заведомо зная, что в ней ни слова правды, и это несусветное вранье о небывалых достижениях колонизации Сахалина отправлялось в далекую столицу. А там солидные бюрократы восхищались:
   - Смотрите, какие наглядные успехи достигнуты нами! В прошлом году урожай был сам-пятнадцать, а ныне уже сам-двадцать. Вот вам и каторга! Прямо чудеса там творят, да и только... В самом деле, наша колонизация приносит удивительные плоды!
   Этим сановникам из Главного тюремного управления было не понять, почему губернатор Сахалина вскоре же станет просить, чтобы прислали хлеба, ибо население голодает. Вот тут бы и показать им деревенский стол с убогими закусками да вывести бы перед ними стыдливую Таньку, страдавшую ради "обчества"...
   Русские ученые - вслед за нашими моряками - проделали большую работу по изучению богатств Сахалина, и за рубежом следили за их трудами более внимательно, нежели мы думаем. "Черная жемчужина" отражала в своей глубине благородно мерцающий отблеск сокровищ, что затаились в недрах острова.
   Судьба сахалинского угля сложилась трагично! Угольные копи Дуэ снабжали топливом эскадру в Порт-Артуре, корабли Сибирской флотилии, порт Владивостока, паровозы Уссурийской железной дороги. По своим превосходным качествам сахалинский уголь мог бы соперничать с донбасским, местами встречался и антрацит - тяжелый, как самородки золота, почти не пачкавший рук. Сотни каторжан угробили свою жизнь в штреках копей Дуэ, но уголь год от года становился хуже. В чем дело? Дело в подневольном труде, а каторге безразличны его результаты. Потом уголь брался лишь сверху, какой попадется, а на больших глубинах, где он был высокого качества, выработка прекращалась. Арестант наломает тонны любой породы, лишь бы в конце дня не миновала его миска казенной баланды... Заезжие геологи в ужасе наблюдали, как на отвалы из шахты уголь поступая пополам с пустою породой, которая способна лишь забивать пламя в котлах. Капитаны кораблей, бункеруясь на Сахалине, разносили по свету молву о слабом горении русского угля. Между тем в Японии знали истинное положение в Дуэ, адмирал Того дальновидно рассуждал:
   - Наши японские угли не выдерживают конкуренции даже с дурными австралийскими, даже с китайскими, а Сахалин может дать уголь не хуже британского кардифа, и в будущем, я надеюсь, наш флот должен ходить на сахалинских углях. Наконец, сейчас, когда для мира уже назревает проблема жидкого топлива, мы должны заранее подумать об источниках сахалинской нефти...
   Легенды о нефтяных болотах, в которых увязали олени и медведи, давно блуждали по Сахалину, гиляки иногда привозили в Николаевск бутылки с подозрительной "керосин-вода". Лейтенант русского флота Григорий Зотов первым застолбил нефтеносные участки на севере острова. Проламывая стенку казенного равнодушия, он не прочь был, кажется, соперничать с самим Нобелем, но ему всюду отказывали в поддержке "по причине занятости соответствующих должностных лиц". Объяснение отказа - прямо как у Салтыкова-Щедрина ("а на дальнейшее сказано: посмотрим!"). Лейтенант Зотов навестил Петербург, где Нобель чересчур настойчиво набивался ему в компаньоны.
   - Без меня вы разоритесь сами и разорите свою семью. Да, нефть сулит большие прибыли, но прежде она забирает гигантские расходы... Все равно, - пригрозил Нобель, - стоит Сахалину брызнуть первым нефтяным фонтаном, и ваша нефть сразу же станет моей. Не верите, господин лейтенант?
   - Не запугаете! - обозлился Зотов. - Я бухаю в нефтяные скважины свои личные средства, но сахалинскую нефть не считаю лично своей, потому что, верю, со временем она будет принадлежать только русскому народу, только моей отчизне...
   Еще недавно, в 1950-х годах, в Москве проживала его дочь - Зоя Григорьевна Зотова-Гамильтон; она рассказывала:
   - Отец, имея от моей матери немалое приданое, мог бы жить в свое удовольствие, как жили тогда все богатые люди, но он разорил себя и разорил нас, осваивая как раз те места, где сейчас выросли вышки города сахалинских нефтяников - О х а!
   ..."Черная жемчужина" Сахалина таила роковой блеск.
   В жизни каждого поколения каторжан выпадает хоть одна амнистия, дающая им свободу. Коронационные торжества Николая II в 1896 году избавили Сахалин от "помилованных", которые убрались на материк, а теперь каторжане с обостренным интересом следили за приростом в доме Романовых, ибо появление наследника престола сулило новую амнистию. К сожалению, императрица Александра Федоровна родила четырех дочерей подряд, и каторга с возмущением крыла царя на все корки:
   - Да что он там не может справиться со своей Аляской? Нетто не может поднатужиться, чтобы наследника сварганить? Что же нам? Так и подыхать тут, ежели у них одни девки лезут!
   Грамотные прикидывали "табельные" даты в истории монархии, возлагая надежды на амнистию никак не ранее 21 февраля 1913 года. Безграмотные спрашивали грамотеев:
   - А что будет-то в этот день?
   - Трехсотлетие царствующего дома Романовых.
   - Ну-у... нам не дотянуть. Сдохнем!
   Каторга все-таки дождалась рождения наследника, но это случилось еще в том году, когда сахалинцам было не до праздников - даже не до амнистии... Сахалин подстерегала беда.

1. "САХАЛИН - ЭТО КАРФАГЕН!"

   Аппетиты японских самураев уже выразил профессор Томидзу, предрекавший три войны с Россией: "В первой войне нам нужно дойти до Байкала, во второй войне с Россией мы водрузим знамена победы на высотах Урала, но будет еще и третья война, когда наша кавалерия напоит лошадей водою из Волги!" В самом низу газетной полосы "Ници-Ници", среди рекламных объявлений и фотографий популярных гейш в траурных рамках, трудно было заметить зловещий призыв: "Вперед же, пехотинцы Ниппона, вперед и вы, кавалеристы Страны восходящего солнца!"
   Переговоры между Токио и Петербургом продолжались, когда в клубе господ выступил японский банкир Шибузава:
   - Если Россия будет упорствовать в нежелании идти на уступки, если она заденет честь нашей страны, тогда даже мы, миролюбивые банкиры, не будем в силах долее сохранять терпение, и все мы выступим с мечом в руках!
   Русская дипломатия размахивала над столами политических конференций оливковой ветвью, а русская армия еще хранила меч в ножнах. Между тем наши чересчур удалые аферисты, камергеры и статс-секретари его величества рубили лес в Корее на берегах Ялу, а где лес рубят, там и щепки летят... Положение осложнялось, и тут на Дальнем Востоке появилась очень живая, выразительная, противоречивая и отчасти попросту бестолковая фигура военного министра - генерала Куропаткина.
   Если бы славу можно было выиграть по лотерейному билету наверное, их скупали бы целыми пачками, не жалея денег: как же, это ведь слава - не фунт изюму...
   Куропаткин выиграл в "лотерею" все, что другие люди добывают трудом, мышлением, героизмом, пролитием крови. Обладая славою ординарца Скобелева, умея понравиться царю, он быстро поднялся ввысь. Мещанин во дворянстве, подобно бойкому журналисту из провинции, военный министр, любил щеголять хрестоматийными фразами о том, что Карфаген должен быть разрушен, а мавр сделал свое дело, не забывая при случае помянуть и гоголевскую вдову, которая сама себя высекла. Появясь на Дальнем Востоке, министр не посмел уничтожить лесные концессии на реке Ялу, форты Порт-Артура он назвал неприступными твердынями и наметил посещение Сахалина, говоря при этом:
   - А за этот островной Карфаген волноваться не стоит. Пусть только кто попробует сунуться - с нами крестная сила!
   Михаил Николаевич Ляпишев срочно созвал совещание ближайших советников - как военных, так и гражданских, просил усилить бдительность, стараться, чтобы ссыльные не докучали высокому гостю подачею прошений лично в руки министра:
   - Алексей Николаевич славится добрым сердцем, он человек отзывчивый на любое страдание, но все-таки не стоит его деловой визит обращать в процедуру принятия прошений...
   Александровск охватила предпраздничная суматоха, каторжане воздвигали возле тюрьмы триумфальную арку с трогательной надписью "ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ"; дамы спешно готовили новые туалеты.
   - Михаил Николаевич, а бал... дадите нам бал?
   - Дам, душеньки, дам! Как же можно оставить вас без бала, если Сахалин посещает столь значительная персона.
   В лавках Александровска появились рахат-лукум и апельсины; дамы бегали в магазин примерять модные шляпы, офицеры гарнизона покупали хрустящие портупеи, меняли на погонах поблекшие звездочки на новенькие - блестящие. Постояльцам тюрем и карцеров было в эти дни объявлено, что в честь визита военного министра Куропаткина будут варить рис, а не картошку, обещали дать суп с мясом, и все шесть тюрем Сахалина взволнованно гудели голосами изголодавшихся людей:
   - Почаще бы наезживали к нам... всякие! А то ведь с этой тухлой кеты да с гнилой картошки уже пухнуть стали...
   Куропаткин прибыл! В его честь был выстроен почетный караул, Ляпишев - как военный губернатор - отдал ему деловой рапорт, приняв который министр соизволил указать:
   - У вас не застегнута пятая пуговица сверху.
   - Извините, я взволнован.
   - Ничего, бывает...
   Военный оркестр сыграл бодрый короткий туш. Куропаткин обходил шпалеры войск гарнизона, ряды надзирателей тюрем и солдат конвойных команд, незаметно шепнув адъютанту:
   - Ну и рожи! Словно переодетые каторжники...
   Парадная тройка с бубенцами уже стояла наготове. Куропаткин уселся подле Ляпишева, любезно козыряя в сторону дам, кричавших ему "ура". Министр с удовольствием обозрел массивную фигуру ямщика, опоясанную малиновым кушаком.
   - Ямщик-то у вас, Михаил Николаевич, какой внушительный. Так и кажется, что сейчас лихо гикнет и помчит нас к московскому "Яру", чтобы мы до утра слушали цыганок.
   - Таковым и был на Москве, - отвечал Ляпишев. - Отвозил купцов к "Яру", а потом шестерых зарезал в Сокольниках.
   - Ай-ай, кто бы мог подумать!
   - Зато большие деньги взял, - дополнил свое пояснение Ляпишев, отчасти уже проникнувшись настроениями каторги...
   Вечером на улицах было устроено гулянье; средь публики сновали лотошники, продавая орешки и кулечки с карамелью; детвора глазела на леденцовые петушки; мужчины воровато приценивались к штучным папиросам. Среди бушлатов каторжан и армяков ссыльнопоселенцев резко выделялись господа, прилично и модно одетые, все в котелках, при тросточках, у иных же напоказ были выпущены на животы цепочки от золотых часов.
   - Наверное, приезжие? - спросил Куропаткин.
   - Какое там! - отозвался Ляпишев. - Майданщики из местных. Отбрякали свое "браслетами", теперь лавочки содержат, бани семейные, где своруют, где приторгуют... Здесь страна парадоксов, и все, что видите, это как декорация в балагане.
   Для министра было устроено учение пожарных. Сначала они зачем-то с небывалым проворством разломали соседний забор, произвели маневры с приставлением лестниц к стенам домов, прыгали с крыши на крышу, как гимнасты в цирке, а в конце учения дали напор на шланги. Куропаткин подивился их бодрости:
   - Сразу чувствуются мастера своего дела! Где вы, Михаил Николаевич, набрали таких ловких пожарных?
   - Из числа каторжан, осужденных за поджоги... Тут принцип четкий: если умеешь поджечь, сумеешь сам и потушить.
   В саду губернатора разместился хор сахалинских каторжан. Солист, выступив вперед, отличным голосом исполнил начало:

Много за душу твою одинокую,
Много людей я сгубил.
Я ль виноват, что тебя, черноокую,
Больше всей жизни любил.

   Хор убийц и грабителей разом открыл пасти, могучими басами он поддержал солиста добрым припевом: Эх, будешь ходить ты,
вся золотом шитая,
спать на парче и меху.
Эх, буду ходить я,
вся морда разбитая,
спать на параше в углу...

   Кажется, военному министру на Сахалине понравилось. Хотя бы потому, что с такой экзотикой он еще никогда не встречался. Ему захотелось сделать Ляпишеву приятное, и, он сказал:
   - Наверное, даже Иисус Христос, будь он назначен губернатором в Иерусалиме, не смог бы так угодить Пилату, как угодили вы мне своим управлением на Сахалине... Хвалю, хвалю!
   Адъютант тут же достал карандаш, сделал запись в блокноте. Теперь послужной список Ляпишева будет украшен выразительной фразой: "В мае 1903 г. удостоен похвалы высшего начальства".
   Серьезный разговор начался между ними, когда все фейерверки погасли, а улицы Александровска опустели, сразу сделавшись мрачными, жуткими, почти зловещими. Ляпишев, наверное, был неплохим юристом, но большой профан в военных делах. Однако даже он начинал чувствовать, что назревают события, которые сейчас еще трудно предвидеть. Он сказал Куропаткину, что сооружение Великого Сибирского пути еще не завершено до конца: эшелоны через Байкал переправляются на паромах.
   - Сейчас, как мне говорили, поезд от Челябинска до маньчжурского Ляояна тащится двадцать суток. Если японцы и начнут войну с нами, они постараются начать ее еще до того, как мы закончим прокладку круговой Северобайкальской дороги. Среди офицеров сахалинского гарнизона поговаривают, что лучше сразу эвакуировать войска из Маньчжурии, нежели залезать в войну, к ведению которой ни армия, ни флот России не готовы.
   - Мы готовы! - бодро отвечал Куропаткин. - Да и не посмеет крохотная Япония задеть великую Россию. Как и с какими глазами мы можем уйти из Маньчжурии, если только на создание города Дальнего нами расходовано девятнадцать миллионов рублей, а ведь строительство еще только начинается... Покинуть сейчас Маньчжурию - значит расписаться перед всем миром в слабости русской армии и русского флота. Я не пророк, - сказал Куропаткин, - но смею утверждать, что один наш солдат выстоит в бою противу пяти-десяти японских мозгляков.
   - Дай-то бог, - согласился Михаил Николаевич.
   - Нежелательные настроения в сахалинском гарнизоне следует решительно пресекать, - наказал Куропаткин. - Если мы гордимся неприступностью такого Карфагена, как Порт-Артур, то вам-то, сахалинцам, чего бояться? Сахалин отгорожен морем, он не имеет рокадных дорог, зато одни ваши комары да болота чего стоят... Да ведь Сахалин - это тот же Карфаген!
   - Однако, простите, комары на болотах обороны не построят. В нашем каторжном Карфагене, - уныло отвечал Ляпишсв, - всего четыре пушки времен царя Гороха, которые я хоть завтра согласен отправить в музей. О пулеметах мы даже не мечтаем.
   - Михаил Николаевич, - сразу оживился Куропаткин, - вы заставили меня вспомнить ту гоголевскую вдову, которая сама себя высекла... Как можно даже помышлять о нападении японцев на Сахалин, если мы, случись война, сразу же свяжем их по рукам и по ногам удалецким боевым натиском у берегов Японии... Им ли будет до вашего Сахалина, где каторжники даже без помощи гарнизона исколотят их всех своими кандалами!
   На следующий день разговор был продолжен. Куропаткин нехотя коснулся январских совещаний в верхах, когда министры царя высказались за modus vivendi - временное соглашение, пока не выработан долгосрочный договор. Дипломаты при этом указывали, что все последнее время Япония ведет себя с нарочитой заносчивостью, почему нам, русским, не следует раздражать Токио излишней боевой бравадой. США и Англия давно и очень активно натравливают японцев на Россию, а Россия - увы! - остается пока что в политическом одиночестве. В сентябре 1903 года решено вывести войска из китайского Цицикара, но... - ...не приведут ли эти уступки к потере престижа русской военной мощи? В нашем правительстве, - рассказывал Куропаткин, - немало людей, искренно желающих войны с Японией. По их мнению, маленькая победа на полях Маньчжурии способна предотвратить большую революцию в самой России.
   Михаил Николаевич ответил министру, что в любом случае он, как военный губернатор, обязав заранее озаботиться обороною острова - независимо от того, будет война или нет.
   - Пожалуйста! - согласился Куропаткин. - Согласуйте свои планы обороны с планами приамурского генерал-губернатора Линевича и присылайте прямо в Петербург... мы их немедленно рассмотрим. Поправим, если надо. Наконец и - утвердим!
   - Простите, Алексей Николаевич, - скромно заметил Ляпишев, - но, как бы ни был хорош план обороны, он полетит к чертям, если оборону не подкрепить людьми и боевой техникой.
   Очевидно, Куропаткину это прискучило:
   - С такими вопросами лучше всего советоваться вам с Линевичем, который поделится с вами амурскими резервами...
   Ляпишев не стал утомлять министра дальнейшими рассуждениями, и вечером Куропаткин открыл бал в паре с госпожой Слизовой, которая обомлела от такого внимания. Музыканты из каторжан, укрытые от публики ширмою, оглушали танцевальный зал клуба тревожными всплесками старинного вальса; в воздухе кружилось нарядное конфетти, осыпая оголенные плечи кружившихся в танце женщин, взлетали упругие кольца серпантина, а в бокалах сахалинской элиты вспыхивало золотистое шампанское.
   - Хорошо живете! - восторгался Куропаткин. - Вот уж не думал, что на каторге возможна такая веселая жизнь...
   Он готовился к отъезду в Японию, мечтая там предаться любимому занятию - посидеть на берегу с удочкой. Последние дни пребывания министра в Александровске были посвящены церковным службам, посещениям казарм и музея. Как ни пытались местные власти оградить министра от подачи прошений на его имя, все равно - где бы он ни появился, за ним постоянно тянулся длинный хвост людей с бумагами в руках. Стоило в оцеплении министра появиться лазейке, как в нее моментально проныривал либо жалобщик, либо индивидуум из породы вечных искателей правды. Вот и сегодня Куропаткина настиг какой-то мужичонка, назвавшийся Корнеем Земляковым:
   - Ваше... ваше сяство, окажите милость. Прошеньице у меня до вас. Не откажите в своем усердии.
   - О чем просишь, братец? - вежливо спросил министр.
   - Потому как четвертый год маюсь. Все есть, слава богу. Скотинка своя. Двор поставил. Все бы хорошо. Только вот начальство до сих пор бабу не выделило для обзаведения.
   Куропаткин пожал плечами:
   - Извини, братец. Я ведь военный министр и в каторжных делах ничего не смыслю. Где же я тебе бабу достану? Но поселенец Земляков от него не отставал:
   - Потому как вы столичными будете, законы всякие изучили. Не обижайте. Я ведь не то чтобы так. Я ведь свое прошу.
   Куропаткин, чтобы отвязаться, сказал адъютанту:
   - Прими от него бумагу, иначе не отстанет.
   Адъютант взял у Корнея прошение, сложил его вчетверо, сунул в фуражку, а фуражку надел на голову:
   - Принято! А теперь будь здоров, не мешай.
   Корней Земляков, обрадованный, ушел. Прошу читателя не удивляться, если этот Корней станет нашим героем.
   Наступил день прощания. Куропаткин покидал Сахалин, чтобы навестить Японию с визитом вежливости (и на все время его визита в японских школах запретили распевать антирусские песни, которые очень нравились детям своим красивым мотивом). На прощание военный министр сказал Ляпишеву:
   - Ваши опасения за судьбу Сахалина напрасны, и вот почему. Существует международное право, в одном из параграфов которого ясно и четко сформулировано: местности, употребляемые для ссылки и наказания преступников, не могут являться театрами военных действий, не подлежат вторжению неприятеля и будут застрахованы от всяческих оккупации.
   Тут в Ляпишеве проснулся знающий военный юрист:
   - Все это было бы очень мило, - сказал он, - но только в том случае, если бы Япония признала этот параграф. Но японцы его не подписали, как бы заранее оставляя за собой право вторжения на Сахалин - в нарушение всяческих прав!

2. СТРАДАНИЯ САХАЛИНСКИХ ВЕРТЕРОВ

   О положении женщины на каторге историки пишут, что, "вступив на остров, она переставала быть человеком, становясь предметом, который можно купить или продать". Женщин обменивали на водку, их проигрывали в карты. Превращенная в товар, сахалинская женщина отомстила за свою честь паразитическим тунеядством: "Если бы сожитель вздумал требовать от нее серьезной работы и взвалил бы на нее обязанности жены крестьянина, она сразу бросила бы его и ушла к другому". Правда, бывали очень счастливые браки, возникшие из случайной связи, когда муж и жена, соединив свои судьбы по прихоти начальства, горячо любили друг друга. Но общая статистика браков на Сахалине была жуткая: в среднем на одну женщину приходилось семь-восемь мужчин, отчего на Сахалине бытовала безобразная полиандрия. Сами же тюремщики хвастались перед приезжими:
   - У нас баб не бьют! Это в России лупят их чуть не оглоблей или дерут вожжами, а здесь даже пальцем не тронут.
   - Зато, слыхать, у вас женщин убивают?
   - Это правда. Убить бабу - пожалуйста, это можно, а трепать их нельзя, иначе к соседу убежит. Потом ведь волком извоешься, пока другую найдешь...
   Почти все дети на Сахалине были незаконнорожденными. Чтобы хоть как-то упрочить семьи, администрация на каждого ребенка выдавала один продовольственный пай, какой получали и арестанты в тюрьме. Зачастую именно этот пай закреплял сожительство, создавая некое подобие семьи. Возникал немыслимый вариант семейной жизни: не родители кормили своего ребенка, а младенец, еще лежащий в колыбели, уже являлся кормильцем своих родителей. Ребенок становился спасением от голода, он "делался выгодным и дорогим приобретением, и таким путем создавались новые семьи, конечно, весьма непрочные", - писал ботаник А. Н. Краснов, проникший в тайны сахалинского быта.
   Да, повторяю, Сахалин знал чистую, добрую любовь, даже в каторжных условиях люди создавали нерушимые любовные союзы. Но мы не станем проливать лишних слез над судьбою преступниц, сосланных на Сахалин за убийства и воровство, - иногда мне, автору, хочется пожалеть и мужчин, которым выпадала горькая доля делаться мужьями таких вот жен!
   Корней Земляков попал на Сахалин за участие в крестьянском бунте, когда мужики стали самовольно запахивать пустующие земли. Он не был героем - его увлекла общая стихия деревенского возмущения (таких, как он, на каторге звали "аграрниками"). Отсидев срок в Рыковской тюрьме, Корней вынес на волю отвращение к уголовному миру. Он вышел на поселение, оставалось два года отсахалинить - и можно перебраться на материк свободным человеком. Не в пример другим "аграрникам", которые, покинув тюрьму, пьянствовали, живя случайными заработками, Корней, осев на земле, все жилы из себя вымотал, чтобы наладить "справное" хозяйство. Сам доил коров, задавал корм поросятам, сам полол гряды на огороде. Трудился и даже радовался:
   - Это ль не жисть? Еще бы где бабу сыскать... Все эти годы ему не хватало женской улыбки, женского плеча, на которое можно опереться в невзгодах. Уж сколько он обил порогов по разным канцеляриям, просил "бабу" - все нет да нет. Не раз, прифрантившись, Корней выходил на пристань встречать "Ярославль", но всех "невест" расхватывали другие "женихи", а у Корнея не было нахальства, чтобы предстать перед слабым полом в наилучшем виде - пижоном с гармошкой.
   Наконец весною его вызвали в Рыковское:
   - Есть тут одна лишняя, да не знаем, возьмешь ли ее! Она из прошлого "сплава", на содержании была у господина Оболмасова. Так она этому господину такой "марафет" навела, что сам не знал, как от нее избавиться... Можешь забирать!
   "Невесту" наглядно представили. Евдокия Брыкина, одетая в жакетку из черного бархата, сидела на казенном стуле, широко расставив полные, как тумбы, ноги. Она грызла орехи, а избраннику сердца сразу же заявила:
   - А нам-то што? Бери, коль начальство приказывает. Не ты, так другие кавалеры меня завсегда расхватают...
   Корней Земляков шепнул чиновнику:
   - Уж больно они серьезные. Нельзя ли чего попроще?
   - Здесь тебе не ярмарка, чтобы выбирать. Скажи спасибо, что у Дуньки Брыкиной глаза, руки и ноги на месте.
   День был солнечный, приятный, пели птички, пахло дымом пожаров. Корней подогнал свою лошадь к правлению, с почетом усадил на телегу Дуняшку, дал ей сена:
   - Вы сенца-то под свою персону подложите, потому - дорога дурная, шибко трясет. Вам же лучше будет.
   - Ладно. Поезжай... деревенщина!
   - А вы никак из городских будете?
   - Живали в городах. Разных клиентов навидались... Всю дорогу Корней рассказывал, какой он хороший, как он старается, сколько у него кур несутся, какое жирное молоко дают коровы. Лошадь, прядая ушами, волокла телегу по ухабам. Дуняшка сумрачно оглядывала местность с обгорелыми пнями, розовые поляны, зацветающие кипреем, наконец сплюнула:
   - Сколь дворов-то в деревне твоей?
   - Тридцать будет, живем весело, народу много.
   - Давиться мне там, на веселье вашем?
   - Зачем давиться? Коли вы с добрым сердцем едете, так у нас все наладится. Не как у других... шаромыжников!
   - Много ты понимаешь, - отвечала баба. - Эвон, я у Жоржика-то жила, так он мне какаву в постель таскал, нанасами встретил еще на пристани. Ежели что не по ндраву мне, так я ему такой трам-тарарам устраивала...
   - О каком Жоржике говорите?
   - Об инженере этом - Оболмасове! Попадись он мне, сквалыга такая, я ему глаза-то бесстыжие выцарапаю. Честную женщину использовал, а потом, вишь ты, на улицу вытолкал...
   На въезде в деревню сидели поселенцы, издали оглядывая бабу, полученную Корнеем Земляковым от начальства.
   - Ты выходи вечерком... покалякаем, - звали его.
   - Ладно, - откликнулся Корней.
   Гордый от сознания, что теперь у него все есть в хозяйстве, имеется и хозяйка в доме, вечером Корней надел жилетку, натянул картуз, навестил односельчан, судачивших о том о сем на завалинке. Довольный своим успехом, он даже прихвастнул:
   - Это наши ничего не могут! А вот Куропаткин, хоть и министр, он меня сразу оценил. "Езжай, говорит, Корней, до дому, а уж я для тебя все сделаю. Ежели тут станут волынить, ты мне пиши. Адрес такой: Зимний дворец в Петербурге, лично в руки императору. А мы с царем каждый вечер чай из одного самовара дуем, он мне твое послание передаст..."
   - Ну-ну! А дальше-то что?
   - Ну, пришел я. К нашим-то. Они так и забегали, будто настеганные. Выводят сразу дюжину девок из последнего "сплава". Видать, где-то берегли про запас. Просят любую выбирать. Ну, я посмотрел и говорю: "Ладно, этих вот себе оставьте, а я Дуняшку беру". Так вота и обзавелся. Баба она ладная. Правда, как приехали, легла и больше не встает. По мне, так лежи. Я ведь понимаю. Устала она... бедненькая! Ее какой-то инженер какавой опаивал, теперь в себя прийти не может.
   Семейная жизнь началась. Дуняшка Брыкина как завалилась на постель по приезде, так больше и не вставала. Иногда только глянет в оконце, где скучились серые избенки поселян, вдали шумел лес, из леса выбегали рельсы узкоколейки-дековильки, по которой каторжане гнали в сторону Александровска вагонетки с дровами, и, наглядевшись на все это убожество, Дуняшка в сердцах произносила с презрением:
   - Во, завез! Тут и марафету стрельнуть не у кого... Услышав о "марафете", Корней даже испугался: он знал, что это - кокаин, который за бешеные деньги продают в тюрьмах майданщики. Корней с утра уже на ногах, подоит коров, заглянет в избу, где валяется его ненаглядная:
   - Дунечка, может, булочки хошь?
   - Не-а.
   Корней задаст корм свиньям, снова прибежит:
   - Может, до лавки слетать, пряничка тебе?
   - Не-а.
   Корней уберет навоз, прополет огород, растопит печь.
   - Дуняшечка, уж не больная ли ты?
   - Не-а.
   В полдень щи сварены, Корней просит откушать.
   - Не-а.
   - Так какого тебе еще рожна надобно?
   - Какавы желаю... чтобы с нанасом!
   Даже Корней, уж на что был кроток, и то взбеленился:
   - Порченая ты, как я погляжу. Нешто на Сахалине можно о таком помышлять? И не стыдно тебе слово-то экое поганое произносить? Нанас... выдумают же проказники! Тьфу...
   Печальный, выходил вечерком Корней к мужикам-односельчанам, лениво крутил цигарку; его спрашивали:
   - Ну, какова молодуха-то? Небось жируете?
   - Не до жиру, быть бы живу, - отвечал Корней, понурясь. - Испортили ее господа всякие по городам разным. Они там нанасы трескали, а отрыгивать за них мне приходится...
   Мужики, сочувствуя, дали практический совет.
   - Как хошь, Корней, а придется поучить ее маненько, чтобы себя не забывала. Коли вопить станет, мы всем сходом утвердим, что худого знать не знаем, ведать не ведаем.
   Удрученный горем, Земляков вернулся к себе. Дуняшка вдруг изогнулась перед ним на постели животом кверху, руки назад откинула, словно больная в падучей, разрыдалась.
   - Любви хочу... с марафетом! Чтобы неземная страсть была, чтобы кавалеры меня вениками опахивали...
   Корней намотал ее волосы на руку и дернул:
   - Уймись, тварь! И не стыдно безобразничать? Я ведь тебе не какой-нибудь кандибобер, чтобы неземное показывать...
   И уж совсем стало невмоготу Корнею, когда однажды, приехав из Рыковского, застал у себя господина исправника. Не стыдясь мужа, он не спеша натянул на себя мундир с синими кантами тюремного ведомства, а Корнею выговор объявил:
   - Евдокия-то Ивановна жалиться на тебя изволят! Худо ее содержишь. Гляди, Корней, ты меня знаешь, я всегда за порядок стою... Коли что не так, заберу сожительницу от тебя. Мне как раз кухарка нужна. Береги Дуньку! Баба что надо...
   На прощание он оставил Дуньке кулечек с мармеладом. Тут Корней не сдержался. Для храбрости осушил косушку:
   - Ты долго еще, подлюга, изгиляться надо мной станешь? Я тебе сейчас таких нанасов накидаю, что вовек не забудешь...
   Только он это сказал, как Дуняшка прыснула из дверей на улицу, оглашая сахалинские окраины жалобным воем:
   - Ой, люди добрые, и где тут полиция? Убил меня изверг-то мой. Моченьки моей больше не стало... помираю!
   Корней тянул бабу с улицы, чтобы не позорила его:
   - Рази можно экий срам на меня наговаривать? Я ведь попугал только тебя... О господи, вот беда-то! Полежи, отдохни.
   - У-убил! Измучилась с ним... марафету хочу!
   Не было совести у бабы, совсем не было.
   - Дунька, ты лучше уходи, - однажды сказал ей Корней.
   Евдокия Брыкина так и села на постели.
   - Эва... полюбуйся! - показала она кукиш Корнею. - Нешто дурочку нашел, чтобы я так и ушла? Прежде ты, сокол ясный, пять "синек" вынь да положь, тады и сама уберусь.
   Корней завыл, плача. Были у него скоплены сто сорок рублей, чтобы купить билет для отъезда на материк, когда выпадет воля или даст царь амнистию с рождением наследника. Так не отдавать же теперь свои кровные, чтобы эта стерва на них "марафету" нанюхалась? Мужики стали жалеть Корнея:
   - Дурак ты, дурак! На что польстился-то? Лучше бы взял кривую да корявую, на каких и собаки не лают. Вот и корячился бы с нею душа в душу, она бы любой конфетке радовалась. А с этими финтифлюшками какое же хозяйство? Одна погибель...
   С тех пор как Полынов взвалил на себя множество забот о девчонке, купленной им по дешевке, жизнь обрела новый смысл, но зато сделалась намного тревожнее. Теперь он боялся не только за себя, но становился ответствен и за Верочку, которая быстро обретала повадки и капризы подрастающей девушки. Уходя дежурить на метеостанцию, Полынов всегда запирал ее на ключ, строго наказывая не высовываться даже в окно, чтобы глазеть на Протяжную улицу. Его отношение к ней было почти отцовским, но с претензиями на что-то более значительное...
   - Будущая королева, - сказал он ей как-то, - ты обязана стать образованной женщиной... с шармом! Я всю жизнь учился, и теперь я желаю, чтобы ты прошла полный курс тех познаний, которые необходимы людям. Ты где-нибудь училась ли?
   - В уездном училище.
   - Какого уезда? Какой губернии?
   - Козельского уезда, а губерния моя Калужская...
   Сунув руки в отвислые карманы казенного бушлата, Полынов однажды шагал по скрипучим мосткам. Издали заметив его, "кирасир" Оболмасов торопливо перебежал на другую сторону улицы, и это даже развеселило Полынова.
   - Правильно поступили, - крикнул он, когда они поравнялись. - Я ведь не забыл, что ваша голова уже в моих руках, как не забыли, наверное, об этом и вы сами...
   Опытный подпольщик, Полынов умело проследил за Оболмасовым, который вдруг прошмыгнул в двери японского фотоателье с таким же проворством, с каким пьяницы заскакивают в двери трактира. Вряд ли геолог загорелся желанием сфотографироваться на память. Скорее он сознательно скрылся с улицы, дабы избежать дерзостей от Полынова или... "Или у него свои дела с японцами!" Недаром же в Александровске давно поговаривали, что Оболмасов "ловко объегорил" самого губернатора Ляпишева, поступив на службу японской колонии, руководимой консулом Кабаяси. "Если то так - призадумался Полынов, - то в этом случае..."
   - Вы почему не снимаете шапку? - последовал окрик.
   Полынов не сразу заметил офицера, который скорым шагом вышел из переулка на Николаевскую, и теперь можно ожидать оплеухи, чтобы шапка сама по себе покинула его голову. Офицер в чине штабс-капитана спокойно ожидал ответа.
   - Приношу свои извинения, - сказал ему Полынов.
   Офицер огляделся: Николаевская была пустынна.
   - Со мною-то ничего, - улыбнулся он. - Я не сторонник унижения человека, и без того униженного. Но вы могли бы наскочить на самодура, который слишком щепетилен в поддержании своего авторитета... Штабс-капитан Быков! - назвался офицер. - А вы, очевидно, уже прошли через чистилища тюрьмы и теперь поселенец? У вас хорошее лицо русского интеллигента. Вряд ли ошибусь, если скажу, что вы... из политических?
   - Нет. Я служу на метеостанции.
   - Честь имею! - отозвался Быков, подтянув на левой руке перчатку. - Желаю вам порадовать Сахалин хорошей погодой.
   - К сожалению, сие не от меня зависит...
   Полынову, апостолу эгоцентризма, доведенного до нелепых крайностей, теперь нравилось неподдельное оживление Верочки, когда он возвращался домой. Ощутив ее внимание и отличную память, ничем еще не замусоренную, он постоянно разговаривал с нею, как учитель с одаренным учеником. Ему хотелось передать свои знания, привить свой характер, свое понимание жизни. Потому он чересчур щедро, как невесту цветами, осыпал девушку фактами, именами, событиями, много рассказывал ей о чужих городах и странах. Полынов добывал книги, а затем побуждал задумываться над прочитанным.
   - Я сделаю из тебя королеву, - посмеивался он.
   Полынов часто прижимал ее оттопыренные уши, которые почему-то раздражали его, подолгу всматривался в девичье лицо:
   - Скоро ты станешь очень красивой. Но мне совсем не нравится твое имя... Отныне ты будешь моей Анитой!
   - Зачем?
   - Так лучше.
   - А разве можно менять человеку имя?
   - Я менял много раз, и, поверь с каждым новым именем я обретал прилив новых сил и новый интерес к жизни...
   Не раз живший с поддельными документами, менявший имена с легкостью, с какой брезгливый джентльмен меняет перчатки, Полынов не видел ничего дурного в том, что крестьянская девка Верка станет носить гордое имя - Анита.
   - Пришло время расстаться со всеми обносками. Пойдем со мной, я хочу, чтобы моя Анита была самой красивой на свете.
   Ольга Ивановна Волохова никак не ожидала видеть этого странного человека в своем доме на Рельсовой улице, а тем более, когда он появился не один, а вместе с девчонкой.
   - Вы ко мне? - удивилась она.
   - Да. Я знаю, что вы лучшая портниха в Александровс-ке, обшиваете всех дам нашего сахалинского "Парижа". Я привел к вам свою Аниту, чтобы вы принарядили ее... как принцессу!
   Волохова вначале отказала ему в этой услуге:
   - Мне противна даже мысль, что вы, в прошлом революционер, купили у какой-то несчастной женщины ее дитя... Для каких целей? Неужели даже вы, человек, кажется, достаточно интеллигентный, не можете обойти стороной грязь сахалинских обычаев?
   - Заверяю вас, Ольга Ивановна, что я взял эту девочку с улицы, дабы избавить ее от грязи. Не знаю, как сложится моя судьба, но сейчас я вижу свой гражданский долг только в одном - оберегать это чистое существо ото всего позорного, что она может встретить на этом проклятом острове.
   - Однако в городе уже ходят всякие сплетни.
   Волохова невольно повысила голос, и Анита, чего-то испугавшись, доверчиво вложила свою ладошку в сильную руку мужчины, будто искала у него защиты.
   Полынов сказал Волоховой:
   - Сплетни? Не будем бояться сплетен. Гораздо опаснее свирепое молчание, которое иногда окружает человека, и в этом молчании чаще всего вершатся самые подлейшие дела...
   Речь Полынова звучала столь убедительно, что Волохова поверила и тут же стала снимать мерку с худенького, еще угловатого тела девочки-подростка. Полынов сказал, что хотел бы одеть свою воспитанницу как можно наряднее, готовый нести расходы за платья из самых лучших материй. Ольга Ивановна ответила ему вопросами:
   - Сколько же платят вам за службу на метеостанции?
   - Пятнадцать рублей.
   - Так, простите, как же вы собираетесь расплатиться со мною, делая заказ рублей в сорок, не меньше?.. Или у вас какие-то потаенные доходы с этой каторги?
   - Нет, мадам, я не стану грабить сахалинское казначейство, - усмехнулся Полынов, намекая на сложные обстоятельства былой жизни. - Но ваша работа будет хорошо оплачена мною...
   В одну из ночей, когда Анита уснула, Полынов осторожно отодвинул кровать, за которой прятал винтовку (подобную тем, с какими конвоиры сопровождают арестантов на каторжные работы). Он тихо перевел затвор, и в этот момент Анита проснулась. С минуту они молча смотрели друг на друга: она чуть испуганно, а он - выжидательно. Безмолвие слишком затянулось.
   Полынов вставил в оружие цельную обойму.
   - Привыкай молчать, - сказал он, - иначе нам с тобой долго не выжить. И никогда ничему не удивляйся! В жизни любого человека всегда будут назревать странные положения... Спи.
   Анита спала на лавке, а Полынов занимал постель. Но однажды он согнал ее с лавки, велев перебраться на кровать.
   - В самом деле, - сказал он, - как же я не подумал об этом раньше? Ты ведь будущая женщина, потому валяться на лавке должен я сам. Спокойной ночи вам, моя королева...

3. ЕЩЕ СТАКАН МОЛОКА

   Поселенцы меж собой толковали, что Куропаткин - орел, затем, наверное, и летал в Японию, чтобы застращать самураев своей лихостью. В другой раз Корней Земляков охотно побалакал бы на эту тему, но сейчас - ему было не до того... У него пропала Дуняшка Брыкина, а куда делась подлая баба - где узнаешь? Сунулся Корней в подпечник, где меж кирпичей давно прессовал неприкосновенные сто сорок рублей, но денег на месте не оказалось. Украла! В глазах потемнело от обиды:
   - Так на какие же теперь шиши выберусь я отселе? Неужто и до смерти сахалинить, не сповидав родины?..
   Проездом из Рыковского к нему заглянул местный исправник, на пороге избы долго соскребал грязь со своих сапожищ.
   - Дунька-то твоя, знаешь ли, где ныне?
   - Иде?
   - На хуторе в Пришибаловке, где иваны всякие жительствуют. Как хошь, Корней! Я туда не езжу, ножика под ребро кому получать охота? Езжай сам, ежели тебе жизнь не дорога...
   Пришибаловка (хутор из трех бесхозных дворов) лежала в стороне от дорог, там никогда не пахали, не сеяли, а жили припеваючи. Это глухое урочище облюбовали всякие громилы, уже отбывшие "кандальные" сроки, там находили приют и беглые, потому в эту "малину" начальство без конвоя с оружием даже не заглядывало. Корней стукотнул в окошко крайней избы, но там шла игра, слышались полупьяные голоса бандитов:
   - Ставлю дюга хруст.
   - Попугая тебе под хвост... Вандера!
   - Сколько в мешке?
   - Два шила и одна синька.
   - Пошли в стирку. - И банк был сорван... От уголовного жаргона картежников Корнея аж замутило: вспомнил он, как жил под нарами, а над ним "несли в стирку" (то есть в игру) деньги бандиты. Но тут выскочил из избы один из игроков и стал мочиться прямо с крыльца.
   - Ты кто? - спросил он, вдруг заметив Корнея.
   - Жена моя у вас. Дуняшка Брыкина.
   - Кого там еще принесло? - послышалось из избы.
   - Да тут деревенский "дядя сарай" приперся. Гляди-ка, муж какой верный сыскался - за Дунькой своей пришкандыбал.
   - Пусть заявится, - последовал чей-то приказ. Ударом кулака по шее Корней был сопровожден в избу, где невольно заробел перед грозным синклитом Иванов, наводивших ужас на всю округу грабежами и поножовщиной. Здесь сидели сам Иван Балда, Селиван Кромешный и Тимоха Раздрай.
   - Ну? - сказали они. - Теперь дыши в нашу сторону...
   - Сказали, что Евдокия Брыкина, сожительница моя, от начальника мне даденная, у вас гуляет. Вот и приехал...
   Иваны переглянулись, а Кромешный лениво перебирал колоду карт. Ворот его рубахи был с вышивкой, свидетельствующей о высоком положении в преступном мире. Он слегка двинул плечом, сбрасывая с себя армяк, и одежду тут же подхватили верные "поддувалы" - Гнида, Шпиган и Бельмас.
   - Дунька здесь, - сказал Кромешный. - Вчера похорил ее, а сегодня спустил в штос Балде, вот с него и спрашивай.
   Раскинули карты, и Балда подвинулся на лавке.
   - Чего тебя, дурака, обижать? - сказал он Корнею. - Садись рядком, может, и пофартит тебе - тады забирай свою лярву, я за кошелек ее держаться не стану... Ежели не веришь, так эвон отодвинь занавеску - тамотко красотка твоя валяется.
   Корней отодвинул ситцевую занавеску, увидел измятую постель, на которой дрыхла его ненаглядная. Было видно, что тут без водки и марафета не обошлось. Громадный синяк под глазом Дуняшки отливал дивным перламутром.
   - Все равно, - заявил Корней, - какая б она ни была, а мне ее дали, и потому забираю от вас... Я как знал, что добра не будет, потому и приехал за ней с телегой на лошади.
   Сказал он так и понял, что не будет у него ни телеги, ни лошади. Так и случилось: Гнида, Шпиган и Бельмас избили его безо всякой жалости, обшарили все карманы, даже поясок отняли и выставили прочь с хутора, пригрозив:
   - Если еще разок припишешься, пришьем сразу. Скажи спасибо, что живым выпустили тебя... "сарая" безмозглого! Всю обратную дорогу убивался Корней:
   - Господи, и отколе такая сволота берется? Я ли не для нее старался? Я ли не голубил ее? Ведь, бывалоча сам не съем, а все в нее пихаю... На что мне наказанье такое?
   Он еще не знал, что впереди его ждет беда пострашнее.
   Правила хорошего тона (старых времен!) не допускали, чтобы мужчина целовал руку девушке, но не возбранялось лишь намекнуть на поцелуй, едва донеся девичью руку до своих губ. Штабс-капитан Быков именно так и поступил, навестив Клавочку Челищеву в типографии, где она держала корректуру официальных бумаг сахалинского губернаторства. Валерий Павлович был сегодня в белом кителе, он поднес девушке белую розу.
   - Какая прелесть! - восхитилась Клавочка. - И откуда вы достали розу на Сахалине, где за любым ветром всегда следуют холодные проливные дожди?
   И хотя голос ее звучал радостью, штабс-капитан заметил, что Клавочка чем-то расстроена, даже подавлена.
   - Вы сами видите, - призналась она, - вместо того, чтобы нести людям свет добра и помощи страдальцам, я теперь осуждена вылавливать, словно блох, опечатки в служебных бумагах. Наверное, моя бедная мамочка недаром так много плакала в Одессе, провожая меня в эти каторжные края...
   Валерий Павлович краем глаза глянул в типографские оттиски, выхватив из их текста главную суть: оборона Сахалина, в случае высадки японцев, должна иметь лишь два опорных узла - возле Александровска (на севере) и у Корсаковска (на юге).
   - Клавдия Петровна, - сказал он, - это же секретные документы... Почему они валяются вот так, поверх стола любой заходи с улицы и читай их сколько угодно. Неужели никто не внушил вам опасений за сохранение тайны?
   - Нет, никто, - ответила Челищева.
   "Ну, конечно! Что взять с наивной бестужевки?.."
   - Простите, а кому же поручено забирать оттиски приказов из типографии и относить их в канцелярию губернатора?
   - За ними приходит писарь... Сперанский!
   Быков заложил ладонь за тугой ремень портупеи.
   - Странные порядки! - недоверчиво хмыкнул он. ~ Ведь эти вот наметки будущего плана обороны Сахалина не имеют цены... Кабаяси заплатил бы за них чистым золотом.
   - Неужели это так серьезно? - удивилась девушка.
   - А как вы думали? Когда японцы кричат: "Корея - для корейцев", за этими словами звучит иное: "Корея - для японцев!" Но одной Кореей самураи не ограничат свои аппетиты.
   - Неужели правда, что будет война?
   - Вот этого я не знаю, - ответил Быков.
   Челищева вышла проводить его на крыльцо типографии. Штабс-капитан отдал ей честь, но задержался. Он сказал:
   - Чувствую, что ваше терпение истощилось, и признаюсь: мне будет нелегко пережить, если вы уплывете на "Ярославле" обратно, а я больше никогда не увижу вас.
   Челищева закрыла губы белою розой.
   - Не надо об этом... - попросила она.
   - Надо! - четко произнес офицер. - Я ведь вижу, что вы одиноки здесь, как и я. Но у меня есть хотя бы казарма с солдатами, а вас окружают мертвые души... чиновников да каторжан. Я не осмелюсь торопить вас с ответом, но все-таки примите мое предложение. Мне думается, - добавил Быков, - мы могли бы стать хорошей супружеской парой... Вы молчите?
   - Я почему-то так и думала, что это будете вы... Именно от вас я ожидала этих слов, и я услышала их. Я тронута вашим вниманием и вашим предложением. Но стоит ли мне сразу давать ответ? И нужно ли вам настаивать на моем ответе?
   Он ушел, Клавочка вернулась в свою конторку, закрылась изнутри на крючок, чтобы не слышать шума типографских машин, и здесь, сидя над приказами Ляпишева, она дала волю слезам...
   Сознательно спаивая сахалинцев, спекулируя пресловутыми "записками" о выдаче спирта, чиновники при этом жестоко карали самогоноварение, с которым всегда связано что-то темное, что-то преступное. Лето было уже в разгаре, когда в таежном распадке, что называется Мокрущим, неподалеку от Александровска, три матерых бандита - Кромешный, Балда и Раздрай - решили нагнать для себя побольше самогона. Далекие от знания физики и химии, они приспособили для выгонки "первача" громадный бидон, похищенный ими с электростанции города. Нелюдимая тайга надежно укрывала их ухищрения от людских взоров. Преступники вели себя в лесу совершенно свободно, не догадываясь,. что за ними - через плотную сетку накомарника - давно следят острые, безжалостные глаза человека с винтовкой. Уверенные в полной безнаказанности, бандиты прихватили с собой и Дуньку Брыкину, которая, подобно кухарке возле плиты, больше всех суетилась над бидоном, в котором бурлила закваска вонючего пойла.
   - Первач! - возвестила баба. - Давай кружку.
   Затвор винтовки, продернутый уверенной рукой, уже дослал до места первый патрон. Мушка прицела сначала нащупала кадык на запрокинутой шее Кромешного, алчно глотавшего из кружки, потом нащупала сердце второго бандита.
   - Балда, - слышалось от бидона, - сосай, милок... Грянул выстрел, и Балда сунулся головой в пламя костра, его волосы ярко вспыхнули. Дунька Брыкина в растерянности застыла с кружкой в руке, но тут рухнул Тимоха Раздрай.
   - Ы! Ы!.Ы! - выстанывал Кромешный, получив свою пулю.
   Из трубки еще вытекал самогон, и баба, не сразу уразумев, что произошло, стала хлебать "первач". Наконец и до нее дошло, что смерть неизбежна - надо спасаться.
   - Люди добры-ые-е!.. - завопила она.
   Вот тогда Полынов встал во весь рост и откинул с лица сетку накомарника. Три бандита валялись мертвыми, а женщина с криками убегала вдоль таежной тропы. Полынов вскинул винтовку в одной руке, словно это был пистолет, и последний выстрел гулко расколол тишину лесной долины. под ногами Полынова громко похрустывал пересохший валежник. Запах алкоголя всегда был несносен ему, но Полынов все же дождался, когда бидон с бурдою отработал наружу весь спирт. Затем, сорвав крышку с бидона, он как следует промыл его в ближайшем ручье.
   Темнело. Где-то близко прокричала сова.
   Взвалив на себя бидон, в котором плескалась самогонка, Полынов долго пробирался через кочкарник, преодолевая болото, пока не выбрался на опушку леса, откуда уже виднелись желтые огни деревенских оков. На рельсах "дековильки", среди разбросанных дровяных плашек, стояла вагонетка-дрезина с ручным управлением. Полынов укрепил на дне вагонетки бидон с самогонкой, замотал оружие в тряпье. А сверху набросал дров и как следует разогнал дрезину, чтобы она набрала скорость, потом вспрыгнул в нее на ходу и взялся за рычаг, работая изо всех сил. Рельсы пошли под уклон, дрезина мчалась стремительно. Мимо неслись штабеля дров, мелькали кусты и коряги пней, хибары сторожей и огородников. Наконец в вечерних сумерках сверкнули огни Александровска, и Полынов нажал тормоз...
   Условный стук разбудил трактирщика Недомясова.
   - Ты? - спросил он, вглядываясь в черное окно.
   - Открывай... да помоги. Тяжело.
   Вдвоем они втащили бидон с самогонкой.
   - Ох, попутаешь ты меня, - перепугался Недомясов.
   - Заткнись! У нас в России, слава богу, все очень дешево, только деньги у нас дорогие... Клади пятьсот!
   - Грабитель ты мой, - завздыхал Недомясов.
   - Давай, кулацкая харя. И не притворяйся бедненьким. Ты с этого бидона четыре раза по пятьсот сдернешь. Ну? Живо.
   Пахом Недомясов отсчитал ему деньги.
   - Лучше б я с тобой и не связывался. Тоже не дурак, понимаю, что тут первач такой пошел - пополам с кровью.
   - Молчи! Да будь сам умнее. Этот самогон попридержи в подвале, пока не утихнет. Деньгу зашибить всегда успеешь. Полынов неторопливо пересчитал деньги:
   - Все правильно! Но с тебя еще стакан молока...

4. БЕРЕГИТЕ ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА

   Пробуждение было ужасным. За окном чуть светало, а над Оболмасовым возвышался с громадным ножом в руке каторжанин Степан, недавно нанятый в услужение по личной рекомендации господина Слизова. И не было на груди "кирасира" шестого тома "Великой реформы", чтобы загородиться спереди, как не было и романа Шеллера-Михайлова, чтобы укрыться от ножа сзади.
   - Побойся бога! - тонко проверещал Оболмасов.
   - А чего мне его бояться? - сурово отвечал старый душегуб, придвигаясь к изголовью молодого человека.
   Жорж забился в угол постели, тянул на себя подушки:
   - Ты что задумал, окаянный? Ведь я жить хочу!
   - Вестимо дело! Кто ж из нас жить не хочет!
   - Пожалей меня, Степанушка, брось ножик.
   - Эва, чего захотели! - отвечал Степан, испытав остроту лезвия на своем ногте. - Без ножа в нашем деле рази можно? Вот и решил спросить вашу милость: как резать-то мне?
   - Степаша, миленький, не надо резать!
   - Вот те новость! - удивился Степан. - Да как же. не резать, ежели на сковородке все не уместится? Вот и пришел спросить. Коли желательно вам рыбки жареной, тады...
   Оболмасов с облегчением отбросил подушки:
   - Фу-ты, нечистая сила! Нельзя же так людей пугать. Чего ты подкрался с ножом на цыпочках, будто злодей?
   - Да не злодей я. Насчет рыбки зашел справиться.
   - Иди ты к черту! Делай как знаешь...
   Утренний сон, самый сладостный, был прерван; приходилось начинать деловой день. Впрочем, никто не принуждал его добывать хлеб в поте лица своего, а ранний визит Такаси Кумэды сулил приятное получение очередного жалованья. Оболмасов накинул шелковый халат, подаренный ему Кабаяси, с показным равнодушием он принял конверт с деньгами.
   - Я так издергал нервы среди этих мерзавцев и негодяев, что теперь нуждаюсь в обществе вежливых людей. Надеюсь, господин консул помнит о моем желании отдохнуть в Нагасаки?
   Кумэда ответил, что отдых на даче в Нагасаки ему обеспечен, но предстоит провести еще одну экспедицию на Сахалине.
   - Желательно начать ее от истоков реки Поронай, которая впадает в залив Терпения... Вы готовы ли в путь?
   Оболмасов разложил на столе карту Сахалина:
   - Странно! Вы опять отвлекаете меня от главной цели. Не лучше ли искать нефть там, где ее залежи уже доказаны прежними экспедициями? Для этого совсем необязательно страдать от комаров, в кошмарной долине Пороная. Впрочем, - торопливо добавил геолог, заметив в лице Кумэды недовольство, - я, конечно, не настаиваю на своем маршруте, но...
   - Но, - подхватил Кутмэда, - экспедиция должна иметь чисто научное значение. На этот раз с вами будет наш ботаник, который сравнит достоинства сахалинского бамбука с японским. От берегов залива Терпения советуем спуститься далее к югу Сахалина, закончив маршрут в заливе Анива. А в Корсаковске вы погостите в доме нашего консула, после чего отплывете в Нагасаки.
   Жорж Оболмасов неожиданно призадумался:
   - Все это очень хорошо, но позвольте спросить вас: насколько справедливы слухи о войне с вами?
   - С нами? - удивился Кумэда смеясь. - Но ваш министр Куропаткин оказался смелее, и в Японии, если верить газетам, он каждое утро сидит на берегу с удочкой. О какой же войне может идти речь? Правда, - согласился Кумэда, - дипломаты в Токио нервничают, но только потому, что излишне взволнованы политики Петербурга. Такова уж их профессия... Подумайте сами: если бы нам угрожала война с Россией, разве стали бы мы приглашать в гости Куропаткина? Разве стали бы показывать ему свои корабли и дивизии, не скрывая от высокого гостя всех недостатков в нашем вооружении? Да ваш Куропаткин и сам видит, что Япония слишком дорожит дружбою своего великого соседа... Пересчитайте деньги! - этой деловой фразой Такаси Кумэда резко закончил свой пышный монолог о миролюбии самураев.
   - Что вы? - ответил Оболмасов, - Я ведь вам верю... Он пересчитал деньги, когда Кумэда удалился, после чего прошелся по комнате, весело пританцовывая:
   - Шик-блеск, тра-ля-ля... тра-ля-ля!
   Фенечка вошла в кабинет Ляпишева, с нарочитым старанием начиная сметать пыль даже там, где ее никогда не было.
   - Небось слыхали? - последовал поток свежайшей информации. - Кабаяси опять из Корсаковска приехал, наверное, в этот раз откроют японский магазин для наших дурочек.
   - Не мешай, - поморщился Ляпишев, продолжая писать.
   - А я и не мешаю, только разговариваю. Полицмейстер Маслов с утра из города выехал... Говорят, в Мокрущем распадке сразу четыре трупешника обнаружили. С ними и баба какая-то была.
   - Ты разве не видишь, что я занят?
   Фенечка недовольно взмахнула тряпкой.
   - Новость! Можно подумать, что я без дела сижу...
   Памятуя о советах министра Куропаткина, губернатор все последние дни трудился над планами обороны Сахалина, согласовывая их с мнением приамурского генерал-губернатора Линевича, который квартировал в Хабаровске. Наверное, только теперь Михаил Николаевич в полной мере осознал, что его, генерал-лейтенанта юстиции, могут с почтением выслушивать следователи, прокуроры и тюремщики, но среди офицеров гарнизона он воинского авторитета не имеет.
   - В этих военных вопросах не с кем даже посоветоваться, - жаловался он Бунте. - О войне еще мыслят офицеры от поручика до штабс-капитана, а те, что достигли чина полковника, считают, что главное в их жизни сделано, скоро, глядишь, и на пенсию, так пусть за них думают генералы... Но какой же я генерал? Помилуйте. Самому-то смешно, как подумаю...
   Телеграфный кабель от Сахалина стелился по дну моря, он тянулся через таежные дебри до Николаевска и Хабаровска, откуда все тревоги Дальнего Востока вызванивали в проводах небывалое напряжение, о котором еще не подозревала Россия, по-прежнему белившая в избах печи, качавшая в колыбелях младенцев, возносившая свадебные венцы над прическами стыдливых невест, громыхавшая броней крейсеров и дверями тюремных казематов. Но здесь, в гиблой сахалинской юдоли, чадившей дымом лесных пожаров, иногда было очень трудно распознать гибкие маневры дипломатов Петербурга; губернатору казались насущнее, роднее и ближе лишь его местнические интересы.
   - Ну что там стряслось? - спросил Ляпишев полицмейстера Маслова, когда тот появился в его кабинете.
   Маслов доложил, что трое Иванов, убитых в Мокрущем распадке, были поражены пулями винтовочного калибра именно в тот момент, когда варили самогон. Их убийца, очевидно, человек небывало хладнокровный, даже не стрелял, пока не заметил, что из аппарата стал вытекать "первач":
   - Тут он и уложил всех трех, нисколько не утруждая самого себя процессом изготовления этого смердящего пойла. Все убиты, кажется, из той самой винтовки, что в прошлую осень была похищена неизвестным при нападении на конвоира.
   - Час от часу не легче! Имена убитых выяснили?
   - Судебный следователь Подорога уже произвел опознание. Это оказались известные рецидивисты с хутора Пришибаловка, родства своего, как водится, не помнящие, но по суду они проходили под кличками Иван Балда, Тимоха Раздрай, а третий остался не опознан... Стоит ли жалеть об этой нечисти?
   - Но ведь с ними была и женщина?
   - Ее опознали сразу: это марафетная проститутка Евдокия Брыкина, осужденная за давний хипес, которую прямо с трапа "Ярославля" подобрал горный инженер Оболмасов, она обворовала его с ног до головы, после чего ее передали в сожительницы к ссыльнопоселенцу Корнею Землякову.
   - Это дело следует раскрутить, - велел Ляпишев. - Ибо в преступлении замешана винтовка нашего конвоира.
   - Не волнуйтесь, - утешил полицмейстер. - Следователь Подорога уже выехал, чтобы арестовать убийцу.
   - И на кого же пало подозрение?
   - Да на того же поселенца Корнея Землякова... Ясно, что тут ревность взыграла - из-за Дуньки Брыкиной он уложил всех наповал да еще бидон с самогонкой прихватил!
   Маслов, усталый с дороги, проследовал в канцелярию, где набулькал из графина стакан воды и жадно выпил до дна. При его появлении никак не осмелился сидеть писарь Полынов (бывший семинарист Сперанский), который встал перед Масловым и угодливо-подобострастно спросил его:
   - А вдруг этот Земляков не сознается?
   Маслов крякнул, наливая себе второй стакан воды.
   - Ну, это фантазия! - отвечал он. - Мы тоже всяких философий начитались, так все знаем. Еще великий Спиноза в один голос с Вольтером утверждали, что в этом поганом мире именно битие определяет сознание... Вот станут вашего Землякова бить, так тут любой Добрыня Никитич сознается!
   Писарь в ответ льстиво захихикал:
   - Совершенно справедливо изволили заметить... Кажется, этот негодяй уже позабыл, как ночевал под нарами, даже фамилию свою потерял, крещенный заново в каторжной купели. А теперь писарь приоделся эдаким франтом, нагулял жирок с начальственной кухни, лицо лоснилось от сытости. Кому и каторга, а кому - шик-блеск, тра-ля-ля! Сиди за столом, пописывай, даже мухи не кусают. И, наверное, узнав о чужой беде, он думал: "Вот с другими-то как бывает, а мне хоть бы что... все трын-трава! Слава те, хосподи, ведь даже на каторге можно в люди выйти". Эх, если бы он только знал, что за ним уже наблюдают хищные глаза человека, еще недавно глядевшего на свои жертвы через прицельную прорезь винтовки!..
   Корней Земляков ничего не понимал: вдруг приехали стражники на лошадях, скрутили руки ему и погнали в город, изба осталась незаперта, а скотина - некормлена... Теперь он лежал на полу, выплевывая из разбитого рта зубы, а над ним стоял следователь Подорога, размахивая массивной табуреткой:
   - Сейчас как долбану по черепушке, и дело с концом... Ты будешь сознаваться? Отвечай, грязная скотина!
   Среди арестантов "от сохи на время" не раз говорили о невинно замученных, но Корнею всегда казалось, что это может случиться с кем угодно, только не с ним.
   Плача, он с трудом прошамкал разбитым ртом:
   - За што терзаете?
   - Сознавайся!
   - Да в чем сознаваться-то мне?
   - Не прикидывайся деревенским пентюхом. Ты сам знаешь, кто положил четырех в Мокрущем распадке за городом.
   Корней достал из-под рубахи нательный крестик:
   - Вот крест святой целую, именем Христовым клянусь, что не был я там... никого не губил. Любого на деревне спросите, всяк скажет, что Корней в кошку камня не бросит.
   - Ты на хутор Пришибаловку ездил?
   - Был... Да, не скрою... за курвой своей ездил.
   - А где взял винтовку?
   - Не видал я никакой винтовки. Помилуйте, где мне взять винтовку? Я и стрелять-то из нее не умею.
   Подорога с каким-то неистовым упоением стал бить его ногами в живот, пока поселенец не затих в углу, судорожно размазывая ладонями кровь по чистым половицам кабинета.
   - У меня и не такие орлы здесь бывали, - сказал Подорога, открывая несгораемый шкаф; он извлек из его железных недр графин с коньяком и отпил из него прямо через горлышко. - Все равно распоешься, как петушок на рассвете, - сказал следователь, закусывая ломтиком кеты. - И не рассчитывай, что амнистия выпадет. Я тебя засуну в петлю раньше, чем ея императорское величество соизволит родить наследника престолу...
   Корней Земляков сел на полу, качаясь:
   - Что вы со мною делаете... люди! Я ведь не могу больше, моченьки моей не стало. На что родила меня маменька?
   - А вот сейчас выясним, - сказал Подорога, освеженный коньяком, и, продолжая жевать кету, он схватил Корнея за волосы, трижды ударив головой о стену. - Говори, говори, говори...
   Корней от этих ударов едва пришел в себя:
   - Так убейте сразу, зачем же так мучить? Не виноват я... не убивал никого... самогону вашего и в рот не брал...
   К вечеру Корней Земляков изнемог. Он сдался:
   - Пишите что хотите. Мне все равно!
   Подорога живо присел к столу ради писания протокола:
   - Итак, путем бандитского нападения на конвоира ты его разоружил, присвоив себе казенную винтовку...
   - Присвоил, бог с вами, - ответил Корней.
   - И убил людей из ревности к своей бабе?
   - Да, взревновал... проклятую!
   - И самогонки выпить захотелось?
   - Ну, выпил... все едино пропадать!
   - Грамотный?
   - Учили. В церковноприходской школе.
   - Тогда распишись вот тут, и отпущу на покаяние... Корней Земляков расписался внизу страницы:
   - А что теперь будет-то?
   Подорога громко щелкнул застежками портфеля:
   - Повесим! И не надейся, что защищать тебя сам Плевако приедет, кому ты нужен?.. Эй! - окликнул он конвоира. - Тащи в "сушилку" его, пусть немного подсохнет.
   Корнея загнали в карцер. Следователь, помахивая портфелем, походкой человека, уверенного в том, что свято исполнил свой долг перед царем и отечеством, вернулся домой.
   - Устал, как собака, - сказал он жене. - Писатели эти, трепачи поганые... Чехов да Дорошевич! Развели тут всякую жалость. Им, видите ли, каторжан стало жалко. А вот о нас они не подумали, когда гонорарий за свою трепотню получали. Это нас пожалеть надо! Это мы живем хуже каторжных.
   - Не кричи, и без того голова раскалывается.
   Следователь сразу превратился в заботливого мужа:
   - Ах, душечка, надо бы доктора пригласить. Хочешь, я за ним пошлю... Почему ты совсем не думаешь о своем здоровье? Так нельзя. Жизнь человеку дается однажды, и ее надо беречь...

5. ПОГОДНЫЕ УСЛОВИЯ

   Александровская метеостанция Сахалина регулярно давала сводки в Главную физическую обсерваторию страны в Петербург, она же обслуживала и китайскую обсерваторию Циха-вэй в окрестностях Шанхая.
   Работу станции возглавлял Сидорацкий - желчный человек из старых народовольцев, но от политики давно отошедший в нейтральную зону циклонов и антициклонов. Полынов - под фамилией своего "крестника" - взял на себя наблюдение за облачностью и влажностью воздуха, работая с психрометром Асмана и гигрометром Соссюра. Сидорацкий заранее предупредил его, что классификация облаков требует знания латыни.
   - Не волнуйтесь, - ответил Полынов. - Я не перепутаю цирростратус, перисто-слоистые облака, с альтокумулюс, облаками высококучевыми... В латыни я разбираюсь как аптекарь.
   Метеостанцию однажды посетил Ляпишев, который, как бы подтверждая свою репутацию либерала, не погнушался протянуть свою руку "политическому" Сидорацкому:
   - Порадуете ли нас хорошей погодой?
   - Плохая для нас, она всегда будет хорошей для природы. Мне давно, уже все безразлично на этом свете, я знаю, что на Земле бывал ледниковый период, а посему стоит ли ломать голову над улучшением человечества, если ледниковый период все равно повторится, а тогда выживут одни лишь микробы.
   Михаил Николаевич ответил, что будущее планеты его мало волнует, зато, как юрист, он вынужден улучшать человеческую породу - посредством кандалов, тачек, карцеров и прочих воспитательных инструментов, изобретенных ради гуманных целей.
   - Не я же это придумал! - обидчиво сказал губернатор. - Еще ваш любимый герой Робеспьер высказал блистательный афоризм: "Щадить людей - значит вредить народу..." А у вас, я вижу, новый сотрудник? - заметил он Полынова.
   Полынов ответил четким кивком головы, резко вскинув подбородок в конце поклона, что очень понравилось губернатору.
   - Вы, случайно, не были офицером?
   - Нет. - После краткого раздумья Полынов добавил, что ему пришлось воевать: - На стороне буров в Африке, там сражалось немало русских, помогая бурам вколачивать первый громадный гвоздь в пышный гроб викторианского величия.
   - О! Вы, наверное, отлично стреляете?
   - Буры... да, - скромно отозвался Полынов. Ляпишев справился о его образовании. В чужой скорлупе семинариста Сперанского было слишком неуютно, потому Полынов, кажется, решил вылезать из нее, придумывая себе новую биографию, в которой правда перемежалась с выдумкой:
   - Я получил политехническое образование.
   - Где, в Петербурге?
   - Нет, в Брюсселе.
   - А за что угодили в мои владения?
   - Да так, нелепая история, - вроде бы смутился Полынов. - Конечно, не обошлось без рокового вмешательства женщины.
   - Сочувствую вам, - сказал Ляпишев. - Весьма сочувствую...
   Сидорацкий извинился, что коснется политики:
   - Как бы я ни презирал это занятие для престарелых швейцаров, любящих от скуки читать газеты, все-таки мне любопытно знать: не грозит ли России война с японцами?
   - Многое зависит от позиции англичан. Лондон - вот главный рычаг, толкающий самураев к войне. Впрочем, ваш научный коллега, наверное, не испытывает особых симпатий к англичанам.
   - Да, ваше превосходительство, - отвечал Полынов. - Я до сих пор сожалею, что Наполеону не удалось высадить свою армию на берегах Альбиона! Этот парень с челкой, как у хулигана с питерской Лиговки, вправил бы мозги милордам, после чего, смею надеяться, они не смотрели бы на людей другой национальности, как чистоплюи глядят на поганую сороконожку.
   Михаил Николаевич искренно расхохотался.
   - Вы мне нравитесь, - сказал он. И снова, как в первом случае, последовал четкий кивок головой, и человек, по суду лишенный чести, выпалил:
   - Честь имею, ваше превосходительство!
   Полынов вернулся домой. Анита ожидала его перед зеркалом, и голова у девчонки кружилась от красоты ее новых нарядов. Но однажды, когда Полынов менял на себе рубашку, она вдруг заметила на его теле два звездообразных шрама.
   - Что это? - испуганно спросила девушка.
   - Это было в Монтре... пришлось отстреливаться.
   - Бедный ты мой, - пожалела его Анита.
   - Почему вдруг я стал бедным? - расхохотался Полынов. - Ведь никто еще не знает, какой я богатый... и какая богатая ты!
   Преступный мир жесток, даже слишком жесток, а смерть на Сахалине - явление чересчур частое. Но каторга боится смерти, ибо каждый хочет остаться живым, чтобы выбраться на материк - домой... Прекрасные конспираторы в условиях заключения, уголовные преступники, покинув тюрьму, сразу теряют чувство контроля над собой и потому недолго держатся на свободе, скоро возвращаясь на свои нары, снова садясь на "Прасковью Федоровну", извергающую зловоние в углу тюремной камеры.
   Иное дело - люди, страдающие за политические убеждения, смысл жизни которых очень далек от карт, выпивок и женщин. Старые политкаторжане, дожившие до революции 1917 года, пришли к выводу, что их выживаемость в условиях надзора как в тюрьме, так и на воле была намного выше, чем в уголовном мире, благодаря особой бдительности и жесткой самодисциплине.
   Полынов смолоду обладал умом, склонным к анализу, умел заранее предугадывать события, ему, уже прошедшему суровую школу подполья, оставалось теперь четко суммировать накопленные факты. Обостренная наблюдательность, усиленная практическим опытом бурной жизни, заставила его разобраться в случайностях, на которые никто даже не обратил внимания.
   Русская контрразведка пребывала тогда в первобытнейшем состоянии, почти беспомощная, и Полынов не собирался выполнять работу за других. Но, уже подозревая недоброе, он сначала провел осторожное наблюдение за Оболмасовым, выявив его связи с японской колонией Александровска. Новенькие ассигнации достоинством в двадцать пять рублей, явно фальшивые, могли попасть в кошелек горного инженера только одним путем - через Кабаяси! В научность экспедиций Оболмасова не верилось: скорее всего самураям просто понадобились хорошие карты Сахалина.
   Оболмасов с японцами ушел в долину реки Поронай и надолго выпал из наблюдения. Но тут - вот небывалая неожиданность! - в сферу тайного наблюдения угодил сам писарь губернской канцелярии Сперанский, носивший теперь его фамилию... Для Полынова это был удар! Ошеломляющий удар. Если Оболмасова можно вывести на чистую воду, придумав что-либо для удаления его с Сахалина на материк, то... "Что можно сделать с этой гнидой? А гнида опасная, - рассуждал сам с собой Полынов. - Но, разоблачая этого писаришку, я невольно разоблачу сам себя, и тогда... Тогда - прощай воля, прощай и ты, моя Анита!"
   Задача была не из легких. Полынов вспомнил, как разделался с Иваном Кутерьмой, даже его предсмертные слова о "карамельке". И пришел к выводу, что от Сперанского можно избавиться, как от гниды, самым простонародным способом - раздавить его!
   ...Они встретились в трактире Недомясова, и Полынов был подчеркнуто вежлив, называя писаря на "вы":
   - Я очень рад за вас! Видите, как удачно сложились ваши "крестины", - начал беседу Полынов, нынешний Сперанский, обращаясь к Полынову, бывшему Сперанскому. - Наверное, мой дружок, когда вы с попадьей совместно душили несчастного священника, чтобы потом услаждаться любовным "интимесом", вы, наверное, тогда и не рассчитывали, что вас так высоко вознесет каторжная судьба. Я не завистлив, - сказал Полынов, - и я не заставлю вас отрыгивать все, что было съедено вами с кухни губернатора. Писарь ощутил угрозу именно в вежливости своего "крестного"; невольно заерзав на стуле, он уже поглядывал на дверь. Но тут же перехватил упорный взгляд собеседника и присмирел, как воробей перед ястребом. Полынов - отличный психолог! - сразу распознал этот момент ослабления воли своего противника.
   - Честно говоря, - продолжал Полынов, - мне перестало нравиться в вас только одно... Только одно! Вы, кажется, решили продолжать мою биографию, но обогатили ее такими фактами, к которым я не хотел бы иметь никакого отношения.
   При этом он оглядел писаря своими медовыми, почти пленительными глазами, окончательно парализуя его слабую волю.
   - Что-то я не понимаю вас, - пробормотал писарь.
   - Сейчас поймете... Прошу не забывать, что я дал вам свою чудесную фамилию, пусть даже взятую мною с потолка, но все-таки мою, совсем не для того, чтобы вы таскали ее, как швабру, по грязным лужам и помойным ямам... Почему японцы платят вам так мало? - в упор поставил вопрос Полынов.
   - Разве мало? - вырвалось у писаря.
   Полынов тяжко вздохнул. Потом запустил руку во внутренний карман пиджака писаря, извлекая оттуда бумажник, в котором, как и следовало ожидать, нежным сном покоилась фальшивая ассигнация. Полынов громко захлопнул бумажник, как прочитанную книгу, которая не доставила ему никакого удовольствия.
   - Вы не только предатель родины, - резко объявил он. - Я сейчас могу навесить на вас еще одну уголовную статью, жестоко карающую распространение... вот таких "блинов"!
   - Христос с вами, - побледнел Сперанский, - да я побожиться готов, что ни ухом ни рылом... Что вы? Какие "блины"?
   Полынов щелкнул пальцами, и Пахом Недомясов, покорно семеня ногами в шлепанцах, поставил перед ним стакан с молоком. Величавым жестом Полынов велел ему удалиться.
   - Это еще не все, - рассуждал Полынов. - Когда вы забираете из типографии свежие оттиски секретных бумаг касательно обороны Сахалина, вы почему-то не сразу идете с ними в канцелярию. Прежде вы навещаете японское фотоателье. Не думаю, чтобы вы были таким любителем сниматься на память об этих счастливых днях. По моим наблюдениям, - развивал суть обвинений Полынов, - вы задерживаетесь в ателье минут десять-двадцать. У меня вопрос:
   что вы там делаете это время?
   - Ничего не делаю.
   - Правильно! - кивнул Полынов. - Вы ничего не делаете. Вы просто сидите и ждете, пока японцы снимают фотоаппаратом копии с тех материалов, что взяты вами из типографии...
   Глаза писаря блуждали где-то понизу:
   - Чего вы от меня хотите? Чтобы я делился с вами выручкой? Так я поделюсь... хоть сейчас! Чего вам еще от меня надо?
   Этими подлыми словами изменник подписал себе приговор.
   - Мне от вас требуется сущая ерунда, - сказал Полынов. - Вам предстоит повеситься, и чем скорее вы это сделаете, тем это будет лучше для вас. В противном же случае, если вы станете цепляться за свою поганую жизнь, я сделаю так, что любая смерть, самая страшная, покажется вам... карамелькой!
   Полынов разложил лист бумаги, перешел на "ты":
   - Слушай, мерзопакостная гнида! Прежде чем ты станешь давиться, я заставлю тебя сочинить предсмертную записку. И в ней ты напишешь не то, что тебе хотелось бы написать своей попадье, а лишь то, что я тебе продиктую...
   Что-то холодное и тупое вдруг уперлось в живот писаря, и он увидел браунинг, целивший в него из кулака Полынова:
   - Хватит лирики! Давай, пиши... красивым почерком.
   Генерал-майор Кушелев, губернский прокурор Сахалина, даже не разрешил сесть судебному следователю Подороге.
   - Скажите, вы умеете хоть немного мыслить логично? Надо же совсем не обладать разумом, чтобы напортачить в таком деле! - сердито выговаривал генерал-майор. - Взяли невинного человека, изувечили его и прямым ходом тащите на виселицу.
   Речь шла о Корнее Землякове.
   - Простите, но его преступление доказано. Обвиняемый сам подписал протокол, признав убийство, и...
   Прокурор Сахалина был человеком честным:
   - Так бейте меня с утра до ночи, я вам за черта лысого распишусь с удовольствием, - обозлился он.
   - Убийство-то из ревности, - оправдывался Полорога.
   - Да бросьте! Не станет жалкий "аграрник" убивать грязную потаскуху с ее хахалями, чтобы получить в приговоре петлю на шею. Такие безответные мужики тянут лямку каторги, как волы, и всего на свете боятся. Они могут от голода стащить кусок хлеба, но чтобы марать себя чужой кровью... нет!
   Подорога переложил портфель из одной руки в другую:
   - Самогон-то в цене! Вот и польстился.
   - Чушь собачья, - отвечал ему Кушелев. - Корней Земляков в пьянстве сельчанами никогда не был замечен, а на шкалик ему всегда хватило бы... Опять же вопрос к вам! Откуда, черт побери, возникла в деле винтовка боевого калибра?
   - Достал.
   - Где мог достать ее Корней Земляков?
   - Ясно. Совершил нападение на конвоира.
   - А вы сами видели этого конвоира?
   - Нет, - сознался Подорога.
   - Так полюбуйтесь. У него морда - как этот стол, а ручищи вроде бревен. Он бы этого Корнея в землю втоптал... Не-ет, - решил Кушелев, - во всем этом деле чувствуется рука опытного злодея. Бесстрашного и сильного! Он уложил трех бандитов возле костра, а Евдокия Брыкина найдена за сотню шагов от ручья. Вывод: преступник владел оружием с таким мастерством, каким не обладают даже наши конвойные офицеры.
   Портфель еще раз из одной руки переместился в другую.
   - Так что теперь? Выпускать из "сушилки"?
   Кушелев, не ответив, снял трубку телефона:
   - Соедините с проводом губернатора... Михаил Николаевич? Добрый день, это я, генерал Кушелев... С этим убийством в Мокрушем распадке ничего не выяснилось. Ни-че-го! Лучше свалить дело в архив и больше не мучиться... Подорога? Так вот он тут, стоит передо мною... перестарался. А теперь сам не знает, как поумнее объяснить свою глупость. Ага, и все передние зубы "аграрнику" высвистнул. А винтовка, похищенная у конвоира, наверное, еще где-то выстрелит... Хорошо, Михаил Николаевич! Я понял. Ладно, ладно. Вечерком увидимся... - Кушелев повесил трубку на рычаг аппарата: - Ну что вы стоите как пень?
   - Да вот... жду ваших распоряжений.
   - Выпускайте! Пусть едет к себе в деревню. Земляков очень старательный крестьянин. Побольше бы нам таких, как он...
   Подорога сам же открыл двери одиночки-карцера:
   - Вылезай, мать твою так...
   Корней Земляков поначалу даже ослеп от яркого света.
   - Уже и вешать меня, да? - затрясло Корнея.
   - Иди, иди. Ошибочка с твоей стороны вышла. Незачем было тебе, дураку, протоколы подписывать. Тоже мне, герой нашелся! Конечно, других бы, а не тебя вешать надо, да ведь их, сволочей, разве поймаешь? Так изловчились, что даже следов не оставят. Давай, топай до деревни своей... будь здоров.
   Утром Фенечка Икатова вошла в канцелярию и не сразу поняла, что случилось. Прямо над столом, нависая над ним и почти касаясь ногами чернильницы, висел в петле писарь губернского правления. А под ним, посреди стола, лежала предсмертная записка, обращенная лично к губернатору Ляпишеву:
ВАШЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО!
В смерти моей прошу никого не винить, а кончаю с собой из-за несчастной любви к ВАШЕЙ ПРЕКРАСНОЙ ФЕНЕЧКЕ.
   - Кара-а-у-ул! - завопила Фенечка, быстро убегая.

6. ТУК, ТУК, ТУК, ТОЛЬКО ТУК...

   - Мы вот у себя дома, на Сахалине, не научились рыбу ловить и засаливать, а самураи всю нашу рыбку побрали у нас и даже не едят ее, а переводят на удобрение полей. Теперь, вы слышали, японский рыбопромышленник Инокава покатил в Астрахань, чтобы поучиться у наших, какие чудеса можно делать из рыбы... Между тем переводить драгоценную лососину на удобрение полей - это все равно что в порошок растолочь бриллиант, дабы получить жалкую щепотку алмазной пудды!
   Так уже не раз говорил прокурор Кушелев, но разговорами все и кончалось. Рыба самых ценных пород валом валила у берегов Сахалина, запруживая низовья рек, отчего даже поднимался уровень воды в речных верховьях. Рыба шла нереститься столь плотными косяками, что сама задыхалась в немыслимой теснотище и погибала миллионами тонн. Но сахалинцы, пребывая в слепоте казенного равнодушия, предпочитали не ловить, а покупать рыбу, закрывая глаза на то, как быстро обогащается на русской же лососине императорская Япония...
   Однако летом 1903 года военные власти Сахалина были явно встревожены. Невзирая на упорные слухи о близости войны, самураи двинули на Сахалин целую армаду рыболовецких шхун. Сезон нереста был в самом разгаре, когда в заливах Анива и Терпения японцы высадили громадный десант своих рыбаков - дисциплинированных и здоровых, как солдаты регулярной армии.
   - Это напоминает тихую оккупацию, - говорил Ляпишев. - Если все население Сахалина составит сорок шесть тысяч человек, то японцев на Сахалине уже сорок тысяч. Не хватает им только оружия! Но самураи могут перебить нас палками, а нам с нашими кандалами и розгами от этих гостей не отмахаться.
   - Так сделайте что-нибудь, - подсказал Бунге.
   - А что я могу сделать? У меня в гарнизоне нет таких сил, чтобы спихнуть грабителей в море...
   Ляпишев все-таки позвонил по телефону Кабаяси:
   - Господин консул, я крайне недоволен тем, что ваши рыбаки перегородили неводами устья наших рек, черпая рыбу ковшами, а нашей бедной рыбке уже не пройти в верховья для нереста. Не забывайте, что внутри Сахалина немало туземцев, айнов и гиляков, которые именно в верховьях рек ловят рыбу, делая запасы юколы на зиму. Если рыба по вашей вине не пройдет вверх по рекам, ответственность за голод среди туземцев я возлагаю лично на вас, лично на японское правительство...
   "Вот и все, на что я способен как военный губернатор",- подумал Ляпишев, прекращая разговор с японским консулом.
   Японцы - это известно всем - очень любят природу, а рыба на их столе - главный продукт питания. Они свято оберегали рыбные богатства возле своих берегов, японское законодательство строго карало рыбаков и промышленников за любые нарушения лова. Каждая японская семья считала нужным содержать в домашнем прудке зеркального карпа, к которому взрослые и детишки относились с таким же вниманием, как в русских семьях относятся к любимой кошке или собачке. Но это похвальное усердие распространялось лишь на воды японской метрополии. Попав в чужие воды, самураи превращались в ненасытных хищников, калеча и убивая все живущее в воде. Им не нужна была даже сахалинская рыба, чтобы ею питаться. Они превращали ее в тук, который вывозился в Японию для удобрения рисовых полей, как у нас в России весною вывозят на поля навоз!
   Японцы, попавшие на Сахалин, не трогали даже крабов, они оставляли в покое креветок и осьминогов. Им нужен был тук, тук, тук, только тук... Еще издалека слышался странный шелест, напоминавший шум дождя в лиственном саду. Это шла к Сахалину рыба, и кета, раздувшаяся от икры, была толще полена. После штормов берега обрастали баррикадами выброшенной на берег краснорыбицы, которая лежала навалом в рост человека и погибала здесь же, отравляя окрестности миазмами гниения...
   Самая деликатесная рыба, самая питательная сельдь, заодно с икрой, попадала в гигантские котлы, под которыми японцы разводили жаркие костры и варили добычу до тех пор, пока она не превращалась в противное вонючее месиво. Потом эту рыбную кашу отжимали от сока, спрессованную, ее просушивали на рогожах, упаковывали в мешки, ставили клейма фирм - и в Японию поступал тук! Многие миллионы особей краснорыбицы губились самым беспощадным, самым варварским способом, чтобы удобрить рисовые поля... Вот точные данные статистики того времени: русские получали лишь одну сотую часть рыбного улова, а девять десятых рыбного урожая японцы перемалывали в тук...
   Вечером Ляпишев играл в карты с Кушелевым.
   - Пока мы тут почесываемся, - сказал прокурор, - в Японии уже завели институт "Суисон Кошучио", один из факультетов которого готовит мастеров по отлову рыбы в океанских глубинах. Пока они снимают с нашего моря пенки, а что будет, когда их лапа станет выгребать сокровища из темной бездны?
   - У меня пики, - ответил Ляпишев. - Я знаю, что будет. Всю нашу кету и семгу японцы переварят в тук, а через полсотни лет в морях Дальнего Востока не останется даже икринки.
   - Я пас! - сказал прокурор. - Страшно вас слушать, Михаил Николаевич: чем же наши внуки станут тогда закусывать?..
   Штабс-капитан Быков, вернувшись со службы домой, расстегнул воротник мундира, теснивший шею, велел денщику ставить самовар, и тут с улицы постучали в дверь его мазанки.
   - Пусти, Антон, - велел Быков денщику. Явился поселенец, заранее снявший шапку, и Быков узнал в нем человека, которому однажды учинил на улице выговор.
   - А теперь что привело вас ко мне?
   Поселенец сказал, что у него возникли некоторые сомнения, которые, пожалуй, лучше всего разрешить в общении с человеком военного звания:
   - С вами! Вы запомнились мне своим добрым отношением, когда я не успел за двадцать шагов до вас скинуть шапку.
   - Садитесь. Я вас слушаю... Антон, тащи самовар. За чашкой чаю Полынов спросил штабс-капитана:
   - Вы знакомы с горным инженером Оболмасовым?
   - Отчасти. Не раз встречались в клубе. Но он более близок к компании наших пьяниц и, кажется, на глазах у всех быстро спивается... А почему вы меня о нем спрашиваете?
   - Если бы геолог был связан только с пьяницами, я бы не имел повода навещать вас. Мне желательно высказать перед вами свои подозрения об этом молодом человеке, который намусорил тут "блинами"...простите, деньгами! Вряд ли Оболмасов агент японской разведки, для этого дела у самураев есть свои люди. Но в том, что геолог закуплен ими, как подставное лицо для сокрытия японских замыслов, в этом я не сомневаюсь.
   - Возможно. Но... где же факты?
   Полынов изложил перед Быковым свои подозрения:
   - Ясно, что японцы под видом поисков нефти ведут геодезические промеры Сахалина, а этот олух Оболмасов, пьющий больше чем надо, служит для них надежным прикрытием. Вот у вас, офицера сахалинского гарнизона, есть ли карта с измерениями сахалинской местности? - спросил Полынов.
   Быков показал карту острова, висевшую над постелью, где Сахалин изгибался в форме большой стерляди:
   - Вот висит, а другой нету. А что внутри острова, как там пройти, как проехать, в гарнизоне мало кто знает.
   - Зато знают японцы, которые в прошлом году бродили в лесах Тымовского округа, а сейчас они взяли Оболмасова и решили спуститься на лодках вдоль реки Поронай...
   Валерий Павлович долго думал. Потом сказал:
   - Давайте честно: кто вы такой? Вы мало похожи на уголовника, но я не встречал вас и в обществе политических.
   _ Это на Рельсовой? - криво усмехнулся Полынов.
   - Да, на Рельсовой, в доме Волоховых.
   - Так я бывал там. Но к политическим себя не причисляю. Считайте, что я разочаровался в революции.
   - А я все больше убеждаюсь в необходимости революции, - ответил Быков. - Как же вы объясните свое разочарование?
   - Мне приходилось подолгу жить за границей. Там я наблюдал за работой всяческих партий. Их лидеры - карьеристы и торгаши, которые, чтобы пролезть в парламент или рейхстаг, выкручиваются, словно змеи, щедро суля избирателям златые горы и реки, полные вина... За пышной фразой о свободе и демократии они скрывают свой личный эгоизм и, добившись власти, забывают обо всем, что они раньше наболтали! В этом случае мне гораздо понятнее наши Плеве и Победоносцевы, которые хороши уже тем, что не притворяются друзьями народа. Слишком велик разброд и среди русских революционеров. Если же каждая из религий считает самой правильной только себя, значит, все они ошибаются!
   Быков решил не спорить с этим отщепенцем:
   - За что же вы попали на Сахалин?
   Но Полынов не дал ему точного ответа:
   - Стоит ли объяснять причины, по которым люди НЕ могут НЕ попасть в тюрьму, и все-таки они туда попадают...
   Разговор закончился. Быков обещал:
   - Я вышлю на Поронай команду добровольцев. Пусть возьмут лодки у гиляков и хотя бы испугают эту японскую экспедицию, возглавляемую Оболмасовым. С моей стороны это будет актом своевольства, которое может покарать полковник Тулупьев, а у меня с начальством и без того скверные отношения...
   Еще Чехов заметил, что на Сахалине большинство селений названы в честь генералов, навещавших остров. Чего там ждать, пока соберутся назвать твоим именем улицу в Москве или площадь в Петербурге, если сахалинское начальство вмиг это устроит. Высокий гость, заехавший на Сахалин в служебную командировку, только намекнет, что желал бы увековечиться, как его скромное желание тут же претворялось в жизнь, - оттого-то на Сахалине дважды, а иногда и трижды поминалось на географических картах имя какого-либо заезжего "гастролера"...
   Оболмасов смотрел, как скрылась за поворотом Пороная гиляцкая лодка, в которой сидела вся семья и было свалено все имущество семьи, а по берегу бежали собаки, впряженные в ременные гужи, и тянули лодку против течения, как В России бурлаки тянут баржу с товаром. Меж дерев прыгали белки, на путников посматривали сахалинские соболи, шкурки которых охотно покупали китайцы.
   Внутри острова - иная жизнь, еще дикая, почти первозданная. Долина Пороная раскрывала свои красоты, а достижения цивилизации были наглядно представлены самогонными аппаратами в каждом туземном доме, и в аппаратах булькало варево из японского риса. Именно из японского, отчего казалось, что самураи заинтересованы в спаивании аборигенов не меньше сахалинских чиновников. Оболмасов наблюдал, как гиляцкие дети, пососав грудь матерей, раскуривали трубки с табаком. Не раз он видел в стойбищах айнов женщин, выкармливавших медвежат своим молоком, как в старой России крепостные бабы выкармливали породистых щенят для барской псарни. Если гиляков и орочонов самураи даже за людей не считали, то айнов они всячески закабаляли экономически, издавна прививая им вкус к японскому рису, и айны, завидев японцев, еще издали низко им кланялись, зато на Оболмасова они даже не обращали внимания.
   - Кто эти волосатые люди? Откуда они взялись? Кумэда, сидя в носу лодки, охотно пояснил:
   - Айны - загадка ученых всего мира. Но у нас, в Японии, сохранилось древнее поверье, будто все айны произошли от связи собаки с японской принцессой, которую в этих самых краях море выбросило на берег после крушения корабля. Наверное, - досказал Кумэда, - потому-то все айны кланяются именно нам и высоко чтут священную особу нашего великого микадо.
   - Простите, но язык айнов скорее напоминает итальянский, и уж никак не вяжется с вашим - японским! Сира-роко, Анива или Поро-ан-Томари - чем не латынь? - спросил геолог.
   - Это ничего не значит, - ответил Кумэда. - Со временем они забудут свой язык и будут говорить на японском.
   Очень редко в глухомани Сахалина попадались "станки" (избушки), обжитые поселенцами из каторжан, о которых, очевидно, даже начальство давно забыло. Многие женились на гилячках, их уже не трогали поляны с голубыми ирисами, плевать им было на трели поющих птиц; заросшие волосами до плеч, они, завидев русского, тянули к нему с берега свои черные руки:
   - Слышь, браток! Кинь хлебца... тока рис да рис!
   Почти нигде не виделось запашки земли, и с чего жили тут люди - один бог знает. В звенящих и стонущих тучах комарья, преодолевая речные завалы, экспедиция продвигалась к югу, и вдруг японцы разом стали кричать, чем-то встревоженные. Их нагоняла по реке лодка с вооруженными людьми.
   - Эй, что за люди? - окликнул их Оболмасов. С реки донеслось ответное - вместе с выстрелом:
   - Какие мы тебе люди? Мы солдаты.
   Среди японцев, обычно сдержанных, началась паника. Оболмасов ничего не понимал в их перебранке, но с чужой лодки на корму японской вдруг перепрыгнул бравый фельдфебель.
   - Кто такие? Чего вам тута понадобилось? А?
   - Исследуем... научно, - решился объяснить Оболмасов.
   - Я тебя, пучеглазика, самого исследую... тоже научно! - начал фельдфебель. - Ишь какие ученые выискались... Знаем мы такую науку: соболей да белок на спирт меняете?
   Кумэда тянул к нему бумаги, подписанные консулом Кабаяси, но солдаты даже не глянули на эти документы:
   - Чего суешь нам филькину грамоту?
   - Вот иероглиф почтенного японского консула.
   - Плевать мы хотели на всех консулов! Ты покажи нам воистину русскую бумагу, чтобы она была подписана по всем правилам самим губернатором Ляпишевым. - Убирайтесь отселе! - кричал фельдфебель.
   - Куда ж нам убираться? - спросил его Оболмасов.
   - А катись, чтобы наукой тут и не пахло... И все время, пока экспедиция не вошла в устье Пороная, японцы сидели притихшие, изредка перешептываясь о чем-то своем, потаенном. Близ залива Терпения чернолесье уже сменилось чахлым болотистым кустарником, показались крыши русского селения Тарайка, разбухшие от дождей и ненастий, словно грибы в отсырелом лесу. Просто уму непостижимо, как и почему ее не переименовали в какую-нибудь Ляпишевку, Бунговку или Куропаткинск, - Тарайка оставалась под собственным именем, чтобы и далее прозябать в своем убожестве. Вокруг жалких избенок - ни огорода, ни садика, только на задворках ветер с моря пригибал к земле вялую картофельную ботву. Но зато в Тарайке была своя телеграфная станция, и Такаси Кумэда сразу отправил в Корсаковск тревожную телеграмму на имя консула.
   В заливе же Терпения Оболмасову показалось, что он заехал в совсем чужую, незнакомую страну. На целых триста верст вдоль побережья тянулись камышовые бараки, магазины и амбары, мастерские и сетесушилки, деловые конторы и бухгалтерии японских фирм, а возле причалов море неустанно раскачивало флотилии кораблей. Здесь всюду слышались песни японских рыбаков; гигантские котлы, подобно вулканам, извергали в облаках пара нестерпимое зловоние тука. А вечером все японцы парились в бочках с горячей водой, из бочек торчали их довольные лица. Вот он, тук! Тук, тук, тук, только тук... Казалось, Сахалин уже завоеван этими пришельцами.

7. ВРЕМЯ ОТПУСКОВ

   Удивительная была эта последняя мирная осень - теплая и сухая, в сентябре даже листья не пожелтели на Северном Сахалине, а горы Пиленгского перевала по-прежнему дымились пожарами.
   - На вашем месте, - сказал Кушелев, - я в этом году пренебрег бы отпуском. Время для Сахалина тревожное.
   - Какой отпуск! - горячо возразил Ляпишев. - На этот раз я с материка не вернусь, подам в отставку. - Хватит! Проведу собеседование с офицерами гарнизона и... уеду.
   Ради совещания в Александровск заранее прибыли - кто морем, кто верхом, а кто на телегах - офицеры из Рыковского, из Аркова, с Онора, даже из дальнего Корсаковска. Зал офицерского собрания наполнился гулом голосов, скрипением кожаных портупей, брюзжанием пожилых обер-офицеров и тихими смешками юных поручиков. Быков был рад встретить своего давнего приятеля Юлиана Гротто-Слепиковского, служившего на юге острова в чине капитана.
   - Интересно, что скажет сегодня Ляпишев?
   - Да ничего не скажет, - ответил Быков. - Михаил Николаевич недурной человек, но не дай-то бог, если когда-нибудь ему придется командовать людьми... всех погубит!
   - Неужели всех нас? - засмеялся Гротто-Слепиковский.
   - И себя в первую очередь, - добавил Быков. Громыхая длинными лавками, все встали, когда на просцениум собрания поднялся сам губернатор. Но тут же явился полковник Тулупьев, неся стул, который водрузил подле кресла Ляпишева, и расселся, оглядывая зал с видом триумфатора.
   - Господа! - начал губернатор. - Во время визита министра Куропаткина мы вкратце обсудили вопрос касательно обороны острова. По совету Линевича, в стратегических талантах которого никто не сомневается, мною продуман вариант обороны наших главных административных центров - Александровска и Корсаковска. Однако что мы имеем в наличии, господа?
   Он сказал, что на севере Сахалина наберется тысяча сто шестьдесят человек, а для защиты Корсаковского округа едва триста тридцать человек.
   - Вы сами понимаете, что с такими ничтожными резервами невозможно оградить всю территорию острова, даже если привлечь к обороне наличный состав тюремного ведомства. После такого печального пролога я рад открыть свободные прения...
   Тулупьев мог бы и помолчать, но желание показать офицерам свою близость к губернатору было слишком велико.
   - Мне кажется, - солидно прокашлявшись, сказал он, - план в основе безупречен, и мы, не сомневаясь в стратегических талантах Линевича, выразим нашему военному губернатору полное доверие к его способностям не только превосходного администратора, но и... отличного тактика!
   - Болтовня, - не выдержал Быков.
   - Терпи, - тихо ответил Гротто-Слепиковский. За первым полковником выступил второй - Болдырев, которому было обидно, что он остался сидеть на лавке, и по этой причине Болдырев решил побыть в роли лидера оппозиции.
   - О каком отпоре врагу тут говорили? При наших четырех пушках, без единого пулемета... много ли мы навоюем? Сейчас надо требовать с материка вооружение и резервы, а уж потом можно рассуждать о планах... несомненно талантливых!
   Тут пожелал выступить капитан Таиров, которого Быков недолюбливал за его пристрастие к банальному фразерству. На этот раз, вульгарно разбранив Японию и всех японцев, Таиров закончил свою речь официальным афоризмом:
   - Пусть попробуют! Мы, наследники славы Суворова и Кутузова, не уступим врагу ни единой пяди своей земли.
   - Дельно, капитан, дельно, - одобрил его Тулупьев. Гротто-Слепиковский пытался удержать Быкова:
   - Не лезь хоть ты в эту говорильню.
   - Нет, я должен сказать! - Валерий Павлович встал и, подтянув шашку на поясе, заговорил о насущном: - По моему мнению, никакие планы, даже согласованные с министром, не могут превратить Сахалин в неприступный Карфаген. Оборона острова возле Александровска и Корсаковска заранее обречена на неудачу, ибо с моря мы не будем иметь никакой поддержки. Отнюдь я не утверждаю, что борьба с противником невозможна. Она возможна даже с малыми силами, но лишь партизанскими методами!
   Послышался оскорбительный смех обер-офицеров:
   - Быкову захотелось славы Дениса Давыдова! Но партизанщина давно сделалась дедовским анахронизмом...
   Ляпишев велел не мешать Быкову говорить:
   - Но прежде я сам желаю спросить вас: как же вы рассчитываете вести партизанскую борьбу, если войска гарнизона обязаны остаться частями регулярной армии, а населения не хватит, чтобы устроить самураям подобие двенадцатого года?
   - Не хватит населения свободного, зато у нас достаточно заключенных. Ради отпора врагу следует вооружить арестантов и всех крестьян из ряда ссыльнопоселенцев.
   Лавки заскрипели под возмущенными офицерами.
   - Да что он говорит? Дай этим мерзавцам оружие, так они из нас все кишки выпустят и разбегутся кто куда...
   - Именно такой реакции, господа, я и ожидал, - сказал Быков. - Но если преступников, выразивших желание вступить в ополчение, воодушевить амнистией, то многие из них охотно возьмут оружие... Да, конфликты с каторжанами возможны, - не отрицал этого Быков, - но они могут возникнуть в сведении личных счетов с тюремщиками. А мы, офицеры регулярной армии, составляя гарнизон Сахалина, защищаем не каторгу, а свое отечество. Неужели и каторжане не проникнутся этой мыслью?
   После чего губернатор Ляпишев сказал Быкову:
   - История не знает такого примера, чтобы узник, сидящий в тюрьме, с оружием в руках отстаивал честь своей тюрьмы от нападения. Ваша неожиданная для всех точка зрения на оборону Сахалина вносит в мои планы столь существенные поправки, что я буду вынужден доложить о них в Хабаровск и надеюсь, что из Хабаровска ваше оригинальное мнение будет доложено еще выше. А теперь, господа офицеры, я позволю себе откланяться, ибо на этих днях отбываю в заслуженный отпуск.
   Повторялась прошлогодняя история: Ляпишев клятвенно заверял всех, что из отпуска не вернется, тюремно-бюрократическое общество Сахалина готовило ему памятные сувениры.
   - Опять надует! - говорили они меж собой. - Где он еще найдет такую синекуру, как на Сахалине? Да и Фенечку разве оставишь? Это ведь штучка. Это петарда. Это почти картинка!
   Ляпишеву поднесли приветственные адреса в бюварах, красиво оформленных в тюремных мастерских, и генерал-лейтенант юстиции даже прослезился. В клубе Александровска местными усилиями был поставлен "Ревизор" Гоголя, при этом Хлестакова талантливо изобразил вор-карманник, а роль городничего с блеском исполнил давно спятивший казнокрад, которого на время спектакля доставили в клуб из дома для умалишенных.
   - Браво! - восклицал Ляпишев, бурно аплодируя. - Дамы и господа, поверьте, что служба с вами навсегда останется самым светлым пятном в моей многолетней юридической практике...
   В день отъезда Ляпишева все казенные лошади были в разгоне, публика провожала губернатора до пристани, где ему поднесли икону, а генерал-майор Кушелев испортил настроение словами:
   - И все-таки вы поступаете крайне легкомысленно, покидая Сахалин, которому предстоят разные испытания. Но я, как и другие, думаю, что еще вернетесь... хотя бы к зиме.
   - Никогда! - отвечал Ляпишев, поднимаясь по сходням на палубу парохода, и оттуда он послал Фенечке воздушный поцелуй.
   Корней Земляков, выпущенный из "сушилки", недолго прозябал в стольном граде Александровске. По наивности он сначала навестил лазарет, надеясь, что последствия казенных побоев казна и залечит. Долго стоял в очереди, дыша в затылок мрачному курду, баюкавшему свою гангренозную руку. "Рэзать надо... рэзать!" - иногда выкрикивал курд, сверкая громадными белками глаз. Большие жирные мухи, вылетая в коридор из палаты умирающих, с гудением бились в окна больницы, а потом, очумелые от контузии, ползали по подоконнику, где их с успехом раздавливал пальцем стражник с револьвером и шашкой.
   - А тебе чего? - от скуки завел он беседу с Корнеем.
   - Да вот, все отбили, и зубов не осталось. - Покажи, - велел стражник и, заглянув в рот Корнею, пропустил его в амбулаторию без очереди. - Только зубов у нас не вставляют... для этого надо во Владивосток ехать!
   Врач был огражден от больных решеткой, через эту решетку он выпытывал признаки болезни, через решетку же ощупывал больным печень и селезенку, велел дышать глубже или совсем не дышать, а потом возвращался к столу, над которым его осеняли портреты великих российских клиницистов Боткина и Захарьина.
   - Без зубов жить можно, - утешал он Корнея. - А вот что касается внутренних органов, то... Небось ногами били?
   - Всего истоптали. Ребро за ребро задевает.
   - Ну, здесь тебе не курорт... Следующий!
   Через догорающий лес Пиленгского перевала Корней кое-как дохромал до Рыковского, где переспал в ночлежке, а утречком поплелся в свою деревню. Шел и думал: "Сколько было трудов, по солнышку вставал, позже всех ложился, да вот подвела меня сила нечистая - баба проклятущая!" В деревне его изба стояла с заколоченными окнами, в коровнике - пусто, не квохчут куры на сеновале, а в кормушку для свиней кто-то высыпал битые стекла. Погоревал Корней, посидев на крылечке, но в избу даже не зашел - зачем лишне бередить душу?
   На завалинках, как всегда, калякали поселенцы.
   - Мы, Корней, твоего не трогали, - сказали они. - Ныне завелись хулиганы. Это по-иностранному, а по-русски они - просто пакостники! Ежели что сожрать или пропить не могут, все изгадят, все изломают... А ты куда ж теперь?
   - Мне бы уголок потише найти. Чтобы меня не трогали.
   - Э, дурень! Таких уголков нонеча не осталось...
   Но в Рыковском, куда он вернулся, ночлежка была переполнена бездомными. Корней иногда нанимался таскать воду на кухни местных чиновников, а потом, стоя под их окнами, тоскливо ожидал, когда кухарка вынесет ему остатки обеда:
   - Эй, мозгляк! На, дохлебай... Ложки-то нету, ты уж так. Все уже растаскали, только попади вам в руки.
   - Да я не из этих. Я из "аграрников".
   - Все вы хороши. Послушать вашего брата, так одни только херувимы на Сахалин слетелись... Схлебал? Ну, ступай.
   Корней возвратился в Александровск, где народу побольше, где работенку найти легче, где объедки чаще встречаются на чиновных помойках. Два дня он грузил на пристани уголь в бункера английского парохода, пришедшего на Сахалин за лесом. Околачивался в базарных рядах, высматривая - не надо ли кому поднести что-либо до дому? Но офицерские жены приходили с денщиками мужей, а чиновные дамы имели прислугу из каторжан, и никто в услугах Корнея не нуждался.
   Дошлые бродяги не раз говорили горемычному:
   - А чего ты здесь валандаешься? На твоем месте надо бы до Корсаковска двинуть. Там подсобие всегда сыщется. К кулакам можно наняться батрачить. Японцам в бухте Маука морскую капусту собирать граблями. Мы бывали в Корсаковске, там не жисть, а рай...
   Наконец, обессилев, Корней сказал себе:
   - Хошь не хошь, а тюрьмы не избежать...
   Когда вечерело над Сахалином, возле тюремных ворот собирались толпы жаждущих крова и крыши над головой. Они слышали с улицы знакомые звуки: как разносили по камерам баланду, как звякали ложки о края мисок, и завидовали счастливцам, сидящим в тюрьме, - на своем законном месте. Наконец в воротах показывался красномордый надзиратель, зазывая весело:
   - Ну, голодранцы! Кому жрать да спать приспичило - заходи в дом родной, гостем будешь... Ха-ха-ха! Го-го-го!
   Толпа бездомных ломила по темным коридорам тюрьмы, ныряя в двери камер, где и без них тесно, забивалась под нары, рассасывалась по всяким нежилым закутам, согласная переспать даже в карцерах. Но теперь узник-доброволец получал уже не законный паек, а лишь те жалкие крохи, которые оставались после ужина арестантов. Для Корнея Землякова тюрьма, столь ненавистная раньше, казалась теперь лучше всякой "свободы". Он лежал под нарами, а над ним до утра резались в штос тюремные "глоты" с "кувыркалами". Корней не забывал при этом о боге:
   - Слава те, боженька: сподобил устроить меня... Вот тут и подумаешь: тюрьма - не дом ли родной?
   Из залива Терпения японцы на своей шхуне доставили Оболмасова в Найбучи, где Кумэда дружески посоветовал нанять местного ямщика из поселенцев, чтобы довез его до Корсаковска:
   - А консул Кабаяси уже извещен о вашем приезде.
   На юге Сахалина многое напоминало Россию: из лесов вытекали тихие речки, благоухали поляны с цветами, сладко пахло скощенным сеном и гудели шмели. В деревнях ощущался уют и порядок, какого не было в северных поселениях. На окнах, убранных занавесками, иногда тюлевыми, краснели герани, внутри изб были развешаны сытинские календари и лубочные картинки, а на крылечках сидели сытые коты и намывали гостей лапками. Жизнь в Корсаковском округе была вольготнее, сытнее, укладистее. Пшеница тут росла выше взрослого человека, а в крапиве можно было заблудиться, как в дремучем лесу. На почти банной духоте произрастал бамбук, вызревали гроздья винограда и орехи, белели рощицы сахалинских пробковых ясеней.
    
    
   Возница попался интеллигентный - из актеров.
   - Жить можно! - рассказывал он Оболмасову. - А почему живем лучше александровских, знаете? Так еще Антон Павлович Чехов писал, что корсаковские устроились от начальства подальше. Если бы сюда наслать свору чинодралов из Александровска, так через полгода тут куска хлеба не стало бы, настолько велика мудрость всех начальственных инструкций.
   - А вы, простите, за что на Сахалин попали?
   - Режиссера придушил! Как раз на генеральной репетиции... Приехал я в Москву из Саратова, где был любимцем публики. Из-за меня три дамы мужей бросили, а четыре гимназистки спичками отравились. Ну, приехал. У нас в Саратове, знаете, было принято играть как бог на душу положит... Талант-с! Вот что главное. А тут мне этот дуралей говорит: встань так, пройдись иначе, здесь притуши голос до шепота, а тут наяривай. Я ему сначала по-хорошему говорил: отстанешь ты от меня или нет? А он все свое, все свое... Ему, оказывается, не талант мой нужен, а воплощение образа! Ну, крепился я сколько мог. Потом не выдержал. Накинулся на него, повалил вместе с декорациями, сам сверху на трепача этого сел, а когда встал, мне и говорят: "Гениально сыграл! Одна лишь беда - режиссер-то, гляди, уже не дышит". Вот так я послужил святому искусству, после чего дураки судьи мне десять лет Сахалина втемяшили...
   Скоро запахло морем, вдали рассыпались светляки огней Корсаковска. Кабаяси встретил геолога Оболмасова с исключительным радушием, но утром он наказал секретарю:
   - Телеграфируйте в Японию, что этот русский свое дело уже сделал, а теперь способен только мешать. Сажайте его на первый же пароход, что будет отходить в Нагасаки.
   За время ожидания парохода Оболмасова познакомили с курляндским бароном Зальца, корсаковским окружным начальником, любившим проводить аналогии между Германией и Японией:
   - Как нас, немцев, так и японцев не может не тревожить быстрый прирост русского населения: к началу века в России число жителей увеличилось до ста двадцати девяти миллионов. Японцы тоже биологически здоровая нация, им уже тесно на своих островах, как в переполненном трамвае. Правда, сейчас они ищут для своей диаспоры теплые страны с рисовой культурой питания, но со временем им понадобятся и "рыбные" земли - вроде Камчатки и Сахалина...
   Судя по всему, барон не слишком-то жаловал русских, а каторжников и подавно. Стиль его отношений с жителями был скопирован с привычек тюремных надзирателей.
   - Всех заставлю ершей с хвоста обгладывать! - обращался он к мужчинам, после чего преподносил комплименты женщинам: - Что брюхи свои оттопырили? Родите ежей против шерсти...
   Скоро японский пароход доставил Оболмасова в страну вежливых людей, где не надо было таскать на себе шестой том "Великой реформы" 1861 года заодно с беллетристикой почтенного Шеллера-Михайлова. Услужающие ему японки ходили мелкими шажками, в старинном саду одуряюще ароматизировали магнолии. Оболмасов иногда вспоминал жуткие ночи в Александровске, внутренне содрогаясь при мысли, что ему, наверное, еще предстоит туда вернуться... Здесь же, на казенной даче в Нагасаки, ему привелось услышать мнение японцев:
   - Война начнется еще до цветения вишен... Барон Зальца в Корсаковске давно знал об этом!

8. БЫВАЮТ ЖЕ ХОРОШИЕ ЛЮДИ

   Полынов вышел на берег моря - далеко за маяк "Жонкьер", чтобы подумать в одиночестве. Был час отлива, и на прибрежном песке виднелись отпечатки легкого шага оленя, оттиск тяжелой лапы медведя. Здесь, в тишине и безлюдье, стоило подумать... об Аните! У него, господина и повелителя своей судьбы, вдруг обнаружилась госпожа, способная стать его повелительницей. В чем же великая тайна этого внезапного превращения, когда в довольной усмешке девичьих губ он уже распознал победу над ним, над мужчиной? Не тогда ли стрелки его путей нечаянно передвинулись, и судьба, словно разогнавшийся локомотив, закувыркалась кверху колесами, и вот она - катастрофа, название которой Полынову не хотелось бы произносить.
   - Куда же делось мое гордое одиночество? - спросил он себя и тут же проверил свою память на номере: XVC-23847/ А-835.
   Опечаленный, он вернулся на метеостанцию, чтобы взять технические замеры влажности в атмосфере. Сидорацкий, сидя над картами изобар, отражавших районирование одинаковых давлений, сказал, что теплая осень обманчива:
   - Издалека надвигается холодный фронт. Зима на Сахалине в этом году будет очень морозной, а Охотское море подарит нам небывалые ураганы... Как у вас, коллега?
   Полынов объяснил: влажность воздуха увеличивается, что, несомненно, вызовет сильные перепады в давлении.
   - Но вы, кажется, хотели спросить меня о другом?
   - Вы не ошиблись, коллега. Я действительно хотел бы спросить вас: зачем вы завели себе эту девчонку?
   Вопрос был сделан в форме достаточно деликатной.
   - Благодарю, - ответил Полынов, - что вы, в отличие от иных людей, не заподозрили меня в низменных побуждениях. Анита - это мое будущее, и потому я заранее, как ювелир, отграниваю первобытный алмаз до состояния фамильного бриллианта. Нет, - решительно досказал он, - я не обрел права относиться к ней как к женщине и еще раз благодарю вас за то, что вы поверили в мою порядочность.
   - Так кого же вы из Аниты готовите?
   - Сейчас она только захудалая принцесса, но со временем должна стать королевой, - невозмутимо ответил Полынов.
   - У вас какие-то бредовые фантазии!
   - Возможно, - согласился Полынов. - В мире уже не осталось свободных земель, как нет и вакантных престолов, чтобы посадить на него королевой дикую русскую девчонку, случайно купленную на улице за несколько жалких рублей. Королевства для нее еще не существует, но зато для его Престола мною уже готовится прекрасная королева...
   Сидорацкий за долгие годы, проведенные на каторге, наслушался столько всяких ахиней, что даже не счел нужным продлевать этот странный разговор. Полынов тем временем завел тугую пружину психрометра Асмана, собираясь выйти на улицу, чтобы взять пробы воздуха.
   - В русской жизни, - сказал он, - принято вывешивать объявления о том, что посторонним вход воспрещен, которые подкрепляются созерцанием массивных запоров. Но вчера какие-то пакостники опять проникли в метеостанцию и вылакали спирт из наших приборов... Не пора ли завести сторожа?
   - Давно пора! - согласился Сидорацкий. - Но с этим делом я уже бывал у Бунте, а он выставил меня за дверь, ибо у них на все деньги есть, но сторожей оплачивать нечем.
   - Позвольте, оплачивать сторожа буду я сам.
   - С ваших-то пятнадцати рублей жалованья?
   - Но если я недавно купил граммофон, значит, деньги у меня найдутся. Заранее прошу вашего согласия, что человек, нанятый мною в сторожа, будет утвержден в должности.
   - А кто он такой? - спросил Сидорацкий. - Ваш личный друг? Или интеллигент, исстрадавшийся на тюремных нарах?
   - Нет, просто несчастный человек, случайно попавший на каторгу. Недавно он пострадал невинно... за других!
    
   Не успел Ляпишев отъехать, как Тулупьев и Бунте устроили грызню из-за того, кому ездить на губернаторской тройке. Бунте справедливо указывал, что после губернатора он второе лицо на острове, но полковник уже взгромоздился в коляску:
   - У вас в подчинении гражданская часть, а у меня военная, и побед ждут не от вашей каторги, а от моего гарнизона...
   Неизвестно откуда возник сомнительный слух, но сахалинцы теперь всюду говорили, что война с Японией начнется именно 28 сентября. Недоверчивые сомневались.
   - Да с чего вы взяли? И почему именно двадцать восьмого? День какой-то не табельный - ни то ни се.
   - А вот увидите! - отвечали им. - Двадцать восьмого сентября японцы начнут высаживаться на Сахалине.
   - Этого нам еще не хватало, - ворчали пожилые чиновники. - Что нам делать-то? Куда вещи вывозить? Я тут, знаете, за пять лет поднакопил всякого... жалко, если проедет.
   Тихо отлетали листки календарей: вот уже 26 сентября, кануло в Лету и 27 сентября, настал туманный день.
   - Ну что? Где война? Где японцы? Кого нам бить?
   - А вон... уже идут!
   По улице Александровска, помахивая тросточкой, весь в черном, словно церемониймейстер на похоронах, вышагивал консул Кабаяси, а за ним - в одинаковых черных цилиндрах - торжественно маршировали пятнадцать высоких и здоровущих самураев, которые ласково улыбались. Только теперь узнали, что ночью приходил из Корсаковска японский пароход - с этими вот японцами, всю ночь они разгружали из трюмов товары.
   - Да кто они такие? Чего им нужно?
   - Приказчики! Кабаяси все-таки сдержал свое слово, и Двадцать восьмого сентября не будет никакой войны, зато фирма "Сигиура" открывает на Сахалине свои магазины...
   Слизов испытал огромное душевное облегчение:
   - Ну вот! А что я вам говорил? Поменьше газет читайте, умнее будете. Выдумали какую-то войну с японцами, а у меня дома иная война идет: жена сорок рублей забрала, пока я спал, чтобы истратить их в "Сигиура"... Вот самурайка какая!
   Сахалинские дамы пребывали в состоянии закупочной эйфории, близкой к помешательству.
   - Конечно, - рассуждала мадам Слизова, - в кимоно на базар за селедкою не поедешь, но зато в интимных условиях... так удобно! И если еще черепаховый гребень в прическе, а при этом распахнуть веер и закрыть им глаза со словами: "Ах, больше не говорите мне о чувствах... я так устала жить!"
   Каторжницу Фенечку, хотя она и числилась в ранге губернаторской фаворитки, эти дамы в свой круг, конечно, не допускали. Но она раньше Слизовой успела побывать в японском магазине, откуда и вернулась - злющая, как разъяренная кошка.
   - Прохиндеи! - говорила она. - Прямо как издеваются... глоты несчастные. Да в тюрьме у любого майданщика товаров больше, чем у этой запселой фирмы "Сигиура"... Чем соблазнить хотели? Булавкой для шляпы? Или консервами из ананасов? Так не на такую напали... мы уже кое-что видывали!
   Женщины испытали горькое разочарование: уж сколько раз Кабаяси распинался перед ними о беспошлинной торговле японскими шелками, а в лавках "Сигиура" вообще не оказалось японских товаров. Пятнадцать дюжих молодцов выстроились у прилавков, настойчиво предлагая всякую европейскую заваль и дребедень, которую постеснялись бы продавать даже на "блошином рынке" приличного города. Смотреть не хотелось на катушки ниток, на дешевые расчески, протирания от перхоти на голове, на порошок от потливости ног. Под потолком же высились тысячи консервных банок с ананасами, завезенные из Гонконга и Сингапура... Сахалинские дамы с возмущением покидали магазин, а госпожа Слизова устроила фирме самый настоящий скандал, размахивая зонтиком, как опытный фехтовальщик рапирой:
   - Что вы мне глаза-то замазываете? Хоть бы постыдились людей обманывать. Какие ж вы купцы? И кто ваши приказчики? - Конец ее зонтика уперся в грудь высокого японца. - Вот! Четыре года назад я встречала его в Тяньцзине, но тогда он был в мундире майора японского генерального штаба! А теперь уговаривает меня купить катушку зеленых ниток для штопки мужских носков. Я не какая-нибудь там гейша, чтобы вы из меня дурочку делали... я этого так не оставлю! Пусть все знают, что обмануть меня не удастся.
   Все учел генеральный штаб Японии, но никак не ожидал гнева госпожи Жоржетты Слизовой, точно указавшей на приказчика, скинувшего мундир офицера, чтобы превратиться в магазинного приказчика. Кабаяси быстро свернул торговлю, испытывая при этом желание придушить крикливую русскую чиновницу. Консул спешно загрузил "приказчиков" яблоками, велел ехать в самые отдаленные селения Тымовского округа, где яблокам всегда рады:
   - Экспедиция Кумэды и Оболмасова в этом году была прервана вмешательством военных властей. Вы обязаны завершить разведку местности в Тымовском округе.
   Тымовский округ назывался двояко: Тымовский - по реке Тымь, или Рыковский - по тюрьме, основанной надзирателем Рыковым в семидесяти верстах от моря.
    
   Полынов с метеостанции отправился на Протяжную улицу; по дороге домой ему встретился штабс-капитан Быков, идущий под руку с Клавочкой Челищевой. Полынов, как и положено (за двадцать шагов до "свободных" людей), мигом сорвал с головы шапку и отступил на обочину. Быков сказал при этом:
   - Ну стоит ли так чиниться?
   - Господин штабс-капитан, я всегда хотел бы оставаться рыцарем по отношению к Клавдии Петровне.
   Он посмотрел на ее разбитые туфельки, и Челищева сжала руку в кулачок, чтобы он не заметил дырявой перчатки.
   - Вы... и рыцарь? - обозлилась она. - Тогда отпустите от себя эту несчастную девочку, которую держите взаперти ради каких-то своих целей... Это не делает вам чести!
   Полынов ответил девушке глубоким поклоном:
   - Но есть же такие чудесные птицы, которые поют только в клетках, и они погибают, если их выпустить на волю.
   Валерию Павловичу этот разговор не понравился.
   - Честь имею! - сухо откозырял он, и Клавочка сама взяла его под руку, уверенная, что штабс-капитан, влюбленный в нее, действительно преисполнен чести, а тот жалкий негодяй, который остался торчать на обочине дороги с непокрытою головой, чести никогда не имел и уже не будет иметь...
   Полынов долгим выразительным взглядом проводил эту пару, затем с усмешкой надел шапку. Ступив на крыльцо своего дома, он еще с улицы услышал хрипение трубы граммофона:

В одной знакомой улице
Я помню старый дом
С высокой темной лестницей,
С завешенным окном.

   Полынов своим же ключом отворил "клетку", в которой жила и пела его волшебная птица. Никто не знал, какая там
Затворница жила,
Какая сила тайная
Меня туда влекла.

   Он вошел в комнату, сразу заметив, как обрадовалась Анита его приходу, а граммофон страдальчески дохрипывал: Какие речи детские
Она твердила мне
О жизни неизведанной
На дальней стороне.

   Полынов поднял мембрану и остановил граммофон.
   - Зачем ты это сделал? - спросила Анита.
   - Мне так хочется...
   Шуршащий муслин облегал тонкую фигуру Аниты, она, явно красуясь, прошла перед Полыновым, постукивая каблучками туфель.
   - А чего хочется мне? - вдруг спросила она. - И почему ты решил, что твои желания важнее моих желаний?
   - Не начинаешь ли ты уже кокетничать?
   - Но прежде научи меня, как это делается...
   Полынов решил помолчать. Вечером Анита, излишне задумчивая, доставала из коробки спичку за спичкой и зажигала их, любуясь огнем. Полынов долго не мешал ей, потом сказал:
   - Неужели это так интересно?
   - А если мне так хочется?
   - Странные желания.
   - А разве ты сам не любишь играть с огнем? Я ведь не забыла твоего рассказа, как ты ставил на тридцать шесть.
   Полынов вспомнил свою прогулку до маяка "Жонкьер":
   - В другом случае, дорогая, за эту игру со спичками я бы выпорол тебя ремнем, но сейчас... неудобно.
   - А почему?
   - Ты слишком быстро превращаешься в женщину. Особенно с тех пор, как я нарядил тебя в эти красивые платья.
   - Платья красивые... А я, скажи, тоже красивая?
   Полынов - как когда-то на крыльце трактира Недомясова в ту памятную ночь - взял ее за подбородок и вздернул голову, всматриваясь в лицо, и Анита закрыла глаза, а на губах ее блуждала выжидательная улыбка. В этот опасный момент ему захотелось дать ей пощечину. Но он не сделал этого:
   - Чиркай спички и дальше, если тебе это нравится...
   - Не хочу! Играй с огнем сам. - Анита встала и снова завела граммофон: Полынов был вынужден послушать все до конца.

Прости, голубка кроткая,
Любить не в силах я,
А жизнь моя короткая
Измучила меня...

   Однажды он по привычке окликнул ее прежним именем, и девушка, причесываясь у зеркала, вдруг рассмеялась:
   - Ты ошибся: я ведь теперь Анита... твоя Анита! Если уж ты купил меня, так хотя бы не ошибайся...
   Полынов почти в страхе смотрел на свое создание, и в глазах Аниты постоянно улавливал тот вызывающе лукавый блеск, какой бывает только в глазах женщин, уже понимающих, что они могут нравиться, они обязательно будут нравиться.
   Это его потрясло. Он долго сидел молча.
   - Больше я ошибаться не стану, - обещал он ей.
   Наступала ночь, и его принцесса лежала на широкой постели, страшная в своей доступности, а он долго ворочался на узкой, жесткой лавке, и ему снился в ту ночь роскошный гроб, из которого надо было вставать, чтобы не опоздать в лицей, чтобы торопиться жить...
 
   Разом надвинулись холода. Корней Земляков днями выходил из тюрьмы как "вольный", чтобы подыскать работенку, а вечерами возвращался в тюрьму, как арестант, чтобы совсем не загнуться от голодухи. Не один он поступал так! Тюрьма на Сахалине - это самый последний якорь спасения, чтобы держаться за жизнь, как корабли держатся якорями за спасительный грунт. Тюрьму проклинают, но она и спасает, когда человеку деваться уже некуда. Вот и сегодня Корней мерз возле тюремных ворот, в очереди озлобленных и голодных оборванцев, давно уже "свободных" от тюрьмы, которые просились обратно - в тюрьму:
   - Пустите погреться! Ведь околеваем ни за што ни про што, кой денечек не жрамши... Нешто для нас баланды да места под нарами не осталось? Или мы уже не человеки?
   Чья-то властная рука вдруг легла на плечо Корнея, с силой вырвав его из этой очереди. Он увидел перед собой человека - не то вольного, не то поселенца, который сказал:
   - Не дрожи! Я худого тебе не сделаю. Знаю, что пострадал ты невинно. А теперь я в ответе перед тобой. Новых зубов не вставлю. Но теми зубами, что еще остались, будешь жевать каждый день. А теперь плюнь на тюрьму и смело ступай за мной.
   - Куда?
   - Куда приведу...
   И такая власть чудилась в голосе незнакомца, что Земляков невольно покорился этому человеку, который быстро увлекал его в глубину темных улиц. Полынов привел его на метеостанцию, просил не смущаться научной обстановкой. Корнею хотелось найти контакт с Полыновым, и он спросил - первое, что пришло ему в голову: не слыхать ли чего об амнистии? Полынов ответил:
   - Я не сторонник таких иллюзий. Насколько мне известно, тебе ведь недолго ждать. Еще год-другой, и ты получишь право покинуть Сахалин, чтобы ехать на материк... Так?
   - Так-так. Только вот деньги у меня покрали. Ежели ехать, где на билет добуду? Всего как есть обкорнали. Полынов сразу выложил перед ним пятнадцать рублей:
   - Это тебе для начала. Получай свое жалованье за октябрь месяц тысяча девятьсот третьего года.
   - За что? - обомлел Корней.
   - Будешь сторожить здание метеостанции. А сейчас садись к столу. - Полынов налил стопочку спирта для Корнея, развернул перед ним сверток с бутербродами. - Я никогда не пью. А ты выпей и как следует поешь... Тебя я закрою на метеостанции, можешь прилечь на диване. Надеюсь, здесь будет удобнее, нежели валяться под нарами, обнюхивая "Прасковью Федоровну"...
   Он ушел, и за ним с жестким скрежетом провернулся ключ в замке. Корней Земляков выключил, а по том снова включил электрический свет. От протопленной печи на него изливалось приятное тепло. Пятнадцать рублей тешили надежды, и он стал подсчитывать, сколько ему сторожить метеостанцию, чтобы накопить деньжат на билет... Выходило, что к сроку накопит! И он заплакал от счастья, потому что такого счастья не ожидал:
   - Бывают же на свете хорошие люди - не все же сволочи!

9. ПЛАЦКАРТА - ТУДА И ОБРАТНО

   Двухместное купе вагона train de luxe изнутри было простегано оранжевым плюшем, который заранее опрыскали одеколоном. Ляпишев вздохнул с облегчением, когда сибирский экспресс тихо и плавно оторвался от перрона Владивостока. Михаил Николаевич счел нужным представиться попутчику в чине капитана:
   - Как видите по моим эполетам, генерал-лейтенант. К несчастью, был военным губернатором Сахалина. Я особо подчеркиваю: был, ибо из отпуска вряд ли вернусь.
   Капитан назвался журналистом, военным корреспондентом популярной газеты "Русский инвалид":
   - Жохов, Сергей Леонидович. Представляясь, всегда испытываю смущение. Главный печатный орган Военного министерства носит такое название, что невольно вспоминается гоголевский капитан Копейкин на костылях, молящий о милостыне.
   - Но, судя по значку на вашем мундире, вы окончили Академию Генштаба, а судя по выговору, вы, очевидно, ярославец?
   - Так точно, господин генерал-лейтенант.
   - Зовите меня просто - по имени-отчеству.
   - Благодарю, Михаил Николаевич...
   Беседуя с капитаном, Ляпишев обнаружил в нем хорошее знание юриспруденции и спросил об этом. Жохов ответил:
   - Ничего удивительного! Я ведь прежде, чем получить военное образование, окончил Демидовский лицей в Ярославле, а нам, демидовским лицеистам, грозила юридическая карьера. Не спорю, у нас была отличная профессура, и мы, ярославские юристы, знали свое дело. Но я разочаровался в точности весов Фемиды, оказавшись, как видите, в услужении воинственного Марса.
   - Выходит, вы отчасти мой коллега! - Ляпишев откинул полу мундира, подбитого алым шелком, барственным жестом извлек из кармана штанов с генеральскими лампасами золотой портсигар, щедро раскрыл его перед попутчиком: - Прошу! Его однажды стащили у меня со стола. Вся полиция Сахалина поднялась по тревоге, и вот... прошу! Кстати, Сергей Леонидович, когда я покидал свои каторжные Палестины, голова шла кругом от слухов, будто японцы объявят войну именно двадцать восьмого сентября.
   - Похоже на правду, - отвечал Жохов. - Двадцать шестого сентября наступал окончательный срок эвакуации наших войск из Маньчжурии. За год до этого мы точно в срок покинули Мукден, отчего парламент Лондона пришел в ярость, ибо сам собой устранился повод для объявления войны Японии с Россией.
   Ляпишев сказал, что визит Куропаткина в Японию, наверное, сыграл положительную роль в успокоении самураев.
   - Напротив, - возразил Жохов, - самураи достаточно усыпили Куропаткина, и доклад министра его величеству можно выразить одной лишь сакраментальной фразой: "Они не посмеют!"
   - Я тоже так думаю, что не посмеют, - благодушничал Ляпишев, наслаждаясь бодрым ритмом перестука колес. - Кстати, Сергей Леонидович, не пора ли нам поужинать?
   Экспресс Париж - Владивосток славился комфортом. В салоне ресторана вздрагивали в кадках широколистные пальмы, тамбур вагона был превращен в сплошь застекленную веранду с великолепным обзором местности, там стояло пианино для любителей музыки. Генерал и капитан заказали ужин. Ляпишев после Сахалина откровенно радовался хрустящим салфеткам, вежливости лакеев, которые не имели судимости, и улыбкам красивых женщин, которым не угрожала уголовная статья за хипес.
   Жохов был гораздо осведомленнее генерала Ляпишева; он сказал, что это лишь начало Сибирского пути:
   - В правительстве уже имеется проект французского инженера Лойк де Лобеля, который предлагает, чтобы Сибирская дорога от Байкала отвернула к Чукотке, там будет прорыт туннель под Беринговым проливом, и любая парижанка, сев на такой вот экспресс, закончит свое путешествие в Нью-Йорке.
   - Возможно... в двадцатом веке все возможно!
   Так они ехали до озера Байкал, где поезд с рельсов насыпи перекатился на рельсы внутри громадного парома, который и миновал "славное море священный Байкал", после чего экспресс, выбравшись из трюмов парома, побежал дальше через Сибирь как ни в чем не бывало. Ляпишев говорил, что Сахалин обижен невниманием военной прессы, а между тем жизнь тамошнего гарнизона достойна хотя бы очерка в "Русском инвалиде":
   - Приезжайте! Единственное, чего никак нельзя касаться корреспондентам, это политических каторжан.
   - Я так и думал, - засмеялся капитан Жохов. - Впрочем, ни Чехова, ни Дорошевича власти Сахалина тоже не допустили до общения с политическими ссыльными... Честно говоря, я и сам испытывал желание навестить этот остров страданий. Мне давно хотелось отыскать затерянные следы друга моей юности. Сейчас я не стану излагать перед вами его чересчур сложную биографию. Не назову и его подлинную фамилию. Путем неимоверных ухищрений мне удалось установить, что на сахалинскую каторгу он пошел под фамилией Полынова...
   - Как вы сказали? - переспросил Ляпишев.
   - По-лы-нов.
   - Имя?
   - Глеб Викторович. А... что?
   Ляпишев закрыл глаза рукою, как женщина в беде.
   - Боже мой, боже мой! - часто повторял он.
   - Разве с ним что-либо случилось?
   - Мне совсем не хотелось бы огорчать вас, но ваш друг Полынов служил писарем в моей губернской канцелярии. Я не сатрап, какими изображают нас иногда борзописцы, я относился к нему хорошо. Он даже получал обеды с моей кухни... Конечно, после того, как пообедаю я сам и все мои близкие.
   - Так что с ним случилось? - спросил Жохов.
   - Он... повесился. Совсем недавно.
   Жохов надолго приник к окну. Молчал.
   - Наверное, были причины, чтобы повеситься?
   - Не знаю, насколько они основательны. Но в своей предсмертной записке ваш друг Полынов объяснил свое самоубийство страстью к моей же горничной Фенечке... я был поражен!
   - Я тоже, - вдруг сказал Жохов.
   - Как? Как вы изволили выразиться?
   - Я говорю, что поражен тоже.
   - Простите. Может быть, вы не верите мне?
   - Верю, - ответил Жохов, не отрываясь от окна. - Я верю в то, что писарь вашей канцелярии повесился от безумной любви к вашей же горничной. Но я не верю в то, что мой друг мог бы повеситься от любви к вашей горничной... Полынов таков: он, скорее всего, повесил бы вашу горничную.
   Теперь пришло время разволноваться Ляпишеву:
   - Позвольте, позвольте... я своими глазами видел. При мне его и вынули из петли. Так кто же там висел?
   - Наверное, кукла, - ответил Жохов.
   - Кукла?
   - Да. Человек бывает иногда куклой в чужих руках... (Ляпишев не подумал, что он ведь тоже кукла в руках высших властей: если сам не повесится, так другие повесят!).
   Вот и Санкт-Петербург... Ляпишев, царь и бог Сахалина, в столице империи сразу потерял свою значимость, растворившись во множестве прочих генералов и губернаторов; если в Александровске подчиненные считали за честь попасть к нему "на чашку чаю", те здесь Михаил Николаевич сам обивал пороги громовержцев имперского Олимпа, домогаясь попасть в их кабинеты с видом просителя. Главное тюремное управление в этом случае оказалось самым демократическим учреждением: Ляпишева приняли без задержки, легонько попеняв за "приписки" в отчетах об успехах урожайности на Сахалине, но даже слышать ничего не хотели о просимой им отставке:
   - Что вы! Где мы еще найдем генерала с высшим юридическим образованием, который бы согласился управлять каторгой?
   - Но меня-то вы нашли.
   - Тогда были другие времена. Каторга еще многих манила своим лучезарным будущим... Какая еще отставка? К тому же этот вопрос, как бы мы его ни решили, все равно потребует одобрения государя, а его величество изволят отсутствовать.
   - Разве императора нет в столице?
   Выяснилось, что государь уже посетил Дармштадт, Висбаден и Лондон, а сейчас попал в объятия своего германского кузена - императора Вильгельма II, которому сказал историческую фразу: "Я войны не хочу, а потому войны и не будет!" Ляпишев заметил, что в такой ответственный и напряженный момент истории царю-батюшке лучше бы сидеть на царственном престоле.
   На это ему ответили - вполне резонно:
   - В такой опасный момент дальневосточной политики вы тоже могли бы не покидать своего каторжного престола...
   Наступила зима, а Петербург в эту зиму, кажется, веселился больше обычного: балы и маскарады, гастроли знаменитых певцов, новые достижения балета. В официальных кругах царило благодушие, близкое к равнодушию, никто не помышлял о войне. Зато все пылко обсуждали вопрос о том, кто больше "накрутит" fouette - Ольга Преображенская или Матильда Кшесинская? Фраза царя, сказанная им кайзеру, сделалась известна в свете Петербурга, она внесла вредное успокоение в души обитателей имперского бельэтажа. Даже сообщения газет о том, что в Токио состоялась массовая антирусская демонстрация с призывами самураев начать войну с Россией, вызвали лишь улыбочки:
   - И чего это "макаки" суетятся? Что мы сделали им худого? Неужели нам нужна эта безобразная Корея или толпы нищих маньчжуров, которые шатаются от голода и опиума?
   Далеко за океаном президент Теодор Рузвельт исподтишка натравливал Японию на Россию, именуя Японию "хорошей сторожевой собакой", еще не догадываясь, что эта самурайская "собака", оскалившая зубы на Россию, в будущем, способна порвать штаны у респектабельных властелинов Америки. Политики Лондона давно извелись в страстном ожидании - когда же наконец самураи набросятся на Россию? Впрочем, викторианцы и сами были не прочь на нее накинуться. Советский историк Б. А. Романов писал, что "практически в Лондоне и Токио готовы были к войне. Офицеры Ирландского корпуса получили приказ немедленно ехать в Индию, резервисты флота должны были сообщить в Лондонское адмиралтейство свои адреса, английская фирма Гиббса закупала чилийские и аргентинские броненосцы для японского правительства...".
   В первые дни декабря (царь еще охотился на лосей в Скерневицах) Ляпишев навестил Владимира Николаевича Коковцова, делавшего быструю карьеру. Будущий министр финансов, Коковцов ранее служил в тюремном ведомстве, а сейчас уже занимал казенную квартиру статс-секретаря на Литейном проспекте.
   - Вы у Куропаткина уже были? - начал беседу Коковцов.
   Ляпишев сознался, что военный министр, столь милый и симпатичный гость на Сахалине, в Петербурге сделался неприступен, как тот самый Карфаген, который никому не разрушить. Коковцов сказал, что Россия выступает гарантом сохранения Кореи как независимого государства, тогда как Япония уже давно претендует на Корею как на свою подмандатную колонию. Токио ожесточает свои требования, сейчас японцы желали бы удалить русские войска даже из полосы отчуждения КВЖД, но при этом Корею они считают тем "бастионом", который необходим Японии для собственной безопасности.
   - Затем самураи станут доказывать, что для их безопасности необходимо овладение Китаем или Филиппинами. Как видите, - заключил Коковцов, - обстановка не очень-то радостная. А пока государь не вернулся из Скерневиц, наша дипломатия способна лишь тянуть время, как негодную резину. Вы все-таки повидайте Куропаткина, чтобы не забывал о Сахалине...
   Куропаткин при встрече с Ляпишевым сказал:
   - Кому еще, кроме вас, нужен Сахалин? И не рано ли стали вы бить в барабан? Японцы могут высадиться на Сахалин в одном лишь случае. Полностью разбитые нами на суще и уничтоженные нами на море, они, чтобы спасти свой военный престиж, да, способны воспользоваться беззащитностью вашего острова. Однако Линевич уже телеграфировал мне, что оборона Сахалина особых опасений в Хабаровске не вызывает.
   - Так это в Хабаровске, а не в Александровске!
   - Советую вернуться на Сахалин. Вы отличный администратор, и вам всегда следует оставаться на своем посту.
   - Какой бы я ни был администратор, - здраво отвечал Ляпишев, - но я никакой не полководец, вы сами это понимаете.
   Куропаткин закончил разговор даже обидчиво:
   - Так я не держу в резерве Суворова для обороны Порт-Артура, нет у меня и Кутузова для защиты вашей каторги. Пусть Линевич усилит ваш гарнизон и... всего вам доброго!
   В эти дни министр иностранных дел граф Ламздорф не мог ответить японскому послу Курино ничего вразумительного, ссылаясь на "занятость" царя. Наконец Николай II вернулся в столицу, но Курино не принял ("был занят"). На самом же деле царь уже "поджал хвост", - именно так выразился о нем Витте. Лондон уже раскрутил колесо войны, потому японцы заговорили с Петербургом на языке ультиматумов, их претензии день ото дня возрастали. На новогоднем приеме, робко поглядывая в сторону Курино, царь тихим голосом напомнил о боевой мощи России, не советуя использовать его терпение. Затем три недели подряд следовали балы, военные парады, карнавалы. 19 января в Зимнем дворце состоялся торжественный гранд-бал, на который удостоился попасть и Ляпишев; все гости почему-то ждали, что государь сообщит что-то очень важное. Но все "важное" Николай II изложил в частной беседе с графиней Бенкендорф:
   - У вас сын мичманом на эскадре в Порт-Артуре, и я хотел бы успокоить ваши материнские чувства. Поверьте, Софья Петровна, мною сделано все, чтобы войны не было...
   Две тысячи человек высшего света танцевали. Все было пристойно и благородно до той лишь поры, пока не распахнулись двери в боковые галереи, уставленные столами для угощения. Хорошо воспитанные вельможи и аристократки, воспитанные не хуже своих кавалеров, мгновенно превратились в стадо диких зверей с кровожадными инстинктами. Атака (иначе не назовешь) началась, и мне, автору, лучше передоверить рассказ очевидцу: "Столы и буфеты трещали, - писал он, - скатерти съезжали с мест, вазы опрокидывались, торты прилипали к мундирам, расшитым золотом, руки мазались в креме, хватали что придется, цветы рвались и совались в карманы, шляпы наполнялись грушами и яблоками. Придворные лакеи, давно привыкшие к этому базару пошлости, молча отступали к окнам и спокойно выжидали, когда иссякнет порыв троглодитских наклонностей. Через три минуты буфет являл грустную картину поля битвы, где трупы растерзанных пирожных плавали в струях шоколада, меланхолически капавшего на мозаичный паркет Зимнего дворца..." Ляпишев, этот грозный владыка сахалинской каторги, еще успел сообразить, что при раздаче тюремной баланды арестанты ведут себя благороднее аристократов, и, не сдержав приступа генеральского честолюбия, тоже ринулся в атаку за своей добычей. Ему досталась от царских благ лишь измятая груша дюшес, уже надкусанная кем-то сбоку, но результат подвига был плачевен: с обшлагов мундира осыпались в свалке пуговицы, бляха пояса сломалась, а вдоль мундира - прямо на груди - чья-то нежная женская лапочка провела длинную полосу из розового крема... Это было ужасно!
   Ляпишев вернулся в гостиницу, долго переживая:
   - Боже, какие дикари! Как подумаю, так мои-то каторжане - чистое золото. Они способны обворовать меня, но никогда не допустили бы такого хамства в обращении со мною...
   С горестным чувством обиды он надкусил свой "трофей", уже опробованный до него, и вызвал лакея, чтобы начинали чистить его парадный мундир. Вскоре после этого кошмарного гранд-бала его разбудил звонок телефона - из Главного тюремного управления спрашивали, почему он еще в Петербурге.
   - А где же мне быть? - удивился Ляпишев. - Я продолжаю выжидать решения его величества на мою просьбу об отставке.
   - Решения не будет, - отвечали ему. - Сегодня ночью японцы совершили нападение на корабли нашей Порт-Артурской эскадры, и вам надобно срочно вернуться на Сахалин.

   После пересадки в Москве, попав в воинский эшелон, Ляпишев покоя уже не ведал. Еще не добрался до Челябинска, а вагоны были переполнены едущими "туда", которое для сахалинского губернатора означало "обратно". Даже его, генерала, нахально потеснили в купе, а в коридоре некуда было ступить от сидящих на полу офицеров. А что за разговоры, что за публика! Ехало много говорливых офицерских жен, желающих быть ближе к мужьям. Ехали прифранченные сестры милосердия с фотоаппаратами системы "кодак", чтобы сниматься на память в условиях фронта. Ехал какой-то прохиндей из Одессы, везя на фронт два чемодана с колодами карт и четырех девиц, обещая им "шикарную жизнь" в Харбине. В довершение всего ехал патриот-доброволец с четырьмя собаками, затянутыми в попоны с изображениями Красного Креста, и надоел всем разговорами о своем патриотизме...
   Было тяжко! Для солдат на станциях работали бесплатные "обжорки", где давали щи с мясом, белый хлеб и сахар к чаю. Офицеров же не кормили, на каждой станции они гонялись с чайниками за кипятком. Ляпишев тоже выбегал на перрон купить у баб вареные языки, выбирал яйца покрупнее, торговался о цене горшков с топленым молоком. Наконец миновали Ачинск, который остроумцы прозвали "Собачинском". Здесь встретили первый эшелон "оттуда", идущий в Россию, и было странно видеть раненого офицера на костылях, стоявшего в тамбуре.
   - Ну как там? - спрашивали его любопытные.
   - А вот поезжайте - сами увидите.
   - Шампанское три или четыре рубля за бутылку?
   - Это когда было? А теперь дерут все пятнадцать...
   Из окон вагонов, идущих в Новгород, выглядывали пленные японцы, которые казались даже веселыми, зато из окон санитарных вагонов слышались вопли раненых солдат:
   - Завезли и бросили! Эй, нет ли средь вас врачей? Какие сутки сами друг друга перевязываем...
   От дурной воды Ляпишева прохватил понос, а очередь в туалет двигалась, как назло, очень медленно. Теперь сущей блажью вспоминался вагон train de luxe с пальмами и пианино, а про туннель под Беринговым проливом даже думать не хотелось. И вот, когда Ляпишев уже почти достоял до заветных дверей туалета, нашелся в очереди какой-то благородный мерзавец, который с надрывом в голосе провозгласил:
   - Господа, дам следует пропускать вне очереди. Ляпишева так поджало - хоть "караул" кричи.
   - Верно! - закричал он не своим голосом. - В любом случае мы всегда останемся благородными рыцарями...
   Михаил Николаевич обрадовался Байкалу - как рубежу, за которым можно считать последние тысячи верст. Сразу за Цицикаром и Харбином вагоны опустели, всякое жулье и военные пассажиры пересели в мукденский поезд, а эшелон потащился на Никольск. Ляпишев с благоговением перекрестился, когда исчезла очередь возле дверей туалета... Рано утром он вышел на перрон Владивостока - измятый, изнуренный, обессиленный. После всего пережитого в пути Сахалин показался землей обетованной, а Фенечка Икатова рисовалась теперь ему волшебной феей, созданной для блаженных упоений. Татарский пролив уже затянуло прочным льдом, и до Сахалина предстояло добираться на собачьих упряжках...
   Перед отъездом Михаил Николаевич навестил начальника Владивостокского порта - контр-адмирала Гаупта:
   - Как же насчет пушек для Сахалина?
   - Каких пушек? - удивился тот.
   - Которые Хабаровск обещал мне выделить из крепостных арсеналов вашего города.
   - Ну вот! - ответил Гаупт. - Владивосток полностью беззащитен, мы сами выклянчиваем артиллерию у Хабаровска.
   - Да что за бред! Будет ли когда на Руси порядок? Адмирал Гаупт, не мигая, смотрел на Ляпишева:
   - Вы что? Первый день на свете живете, господин генерал-лейтенант? Неужели до сих пор не научились понимать, что в этом великом всероссийском бедламе и затаилась та могучая русская сила, которая приведет нас к победе над коварным врагом...

10. МОГУЧЕЕ САХАЛИНСКОЕ "УРА"

   Закружили над Сахалином морозные метели; чиновники, собираясь по вечерам в клубе, еще с порога оттирали замерзшие уши, отогревались в буфете за разговорами:
   - Если двадцать восьмого сентября сего годика не напали на нас японцы, значит, войны вообще не будет. В самом деле, соображайте, господа, сами; не станут же в Токио начинать войну, прежде завезя на Сахалин яблоки с ананасами!
   - Кто его там знает... Может, случись война, мы бы духом воспряли? Может, перестали бы собачиться?
   - Иди-ка ты... знаешь куда! Не живется тебе спокойно. Или подвигов захотелось? Крест тебе в петлицу да геморрой в поясницу. Ты пенсию уже выслужил, так сиди и не дергайся...
   Отряд дюжих японских молодцов, завезенных Кабаяси в Александровск под видом магазинных приказчиков, до самой зимы не покинул сахалинской столицы, тоже бывая в русском клубе. Некая чиновница Марина Дике, очевидица этих дней, вспоминала, что японцы "спокойно поедали свои консервы с ананасами, запивая их шампанским, и, слушая разговоры русских, загадочно ухмылялись". Но однажды они явились с рулеткой, тщательно измерили кубатуру танцевального зала, открыто рассуждая о том, сколько здесь можно разместить кроватей. И никто не выгнал их вон, никто не спросил, чего они тут измеряют (лишь потом ст