ДОКУМЕНТЫ

      В этой части книги собраны два типа документов. К первому относится все написанное самим Галуа, за исключением его математических работ. Некоторые из этих текстов публиковались раньше только в отрывках или не публиковались вовсе. Документы второго типа - это материалы, освещающие некоторые события из жизни Галуа.
      1. Письма Эвариста Галуа. Раздел состоит из семи писем. Одно из них, "О преподавании наук", не переиздавалось с 1831 года. Быть может, это объясняется тем, что в ""Ла газетт дез эколь", где оно было впервые опубликовано, вместо подписи стоят инициалы Э. Г. Однако время появления и весь тон письма не оставляют сомнений в личности его автора.
      2. Записи Эвариста Галуа. После смерти Галуа все его бумаги были собраны Огюстом Шевалье и. переданы Жозефу Лиувиллю, который поместил в своем журнале только работы по математике. Все остальное, т. е. как раз то, что напечатано в этой книге, было впервые опубликовано Жюлем Таннери, занимавшим тогда пост вице-директора Нормальной школы, в его работе "Рукописи Эвариста Галуа" (Париж: Готье-Виллар, 1908). Отрывок, начинающийся словами:
      "Было бы так легко..." до фразы: "Сначала математика носила такой характер...", Жюль Таннери опустил.
      3. Исключение из Нормальной школы. Письмо Галуа к своим товарищам помещено в разделе 1 вместе с остальными письмами, однако заметка из "Ла газетт дез эколь", подписанная "Воспитанник Нормальной школы", напечатана здесь.
      4. Процесс Эвариста Галуа.
      5. Отчеты заседаний Академии наук. К этому разделу относятся отрывки из отчетов тех заседаний, во время которых так или иначе упоминалось имя Эвариста Галуа. Чисто математическая часть отчета заседания от 11 июля 1837 года не публикуется.
      6. Библиография математических произведений Галуа.


1

ПИСЬМА ГАЛУА


Адресовано товарищам по Нормальной школе
("Ла газетт дез эколь", четверг 30 декабря 1830 года)
Эварист Галуа своим товарищам по Нормальной школе

      Товарищи,

      В "Ла газетт дез эколь" появилось анонимное письмо о нашем директоре Гиньо, бесхитростно подписанное "Воспитанник Нормальной школы". Вы сочли своим долгом протестовать против того, как автор письма истолковал изложенные в нем факты.
      Вы подписали свой протест только после того, как Гиньо по простому подозрению и, как он сам признает, по давнему предубеждению исключил меня из Школы, как автора этого письма. Ни вы, ни я не можем окончательно решить, имел ли Гиньо на это право или нет. Но вы не должны допускать, чтобы на вас возложили всю ответственность за мое исключение. После того, как при моем отъезде вы проявили такие братские чувства, Гиньо осмелился заявить, что исключение произошло по вашей инициативе!
      Верно, что еще до моего ухода, вызванного тем, что мне отказали в материальной поддержке, вас уговаривали совершить "акт справедливости" и, хотя ничто не омрачало нашего союза, советовали через надзирателя Хэбера воспротивиться моему дальнейшему пребыванию в Школе. Вы отвергли эти постыдные предложения. Товарищи, не останавливайтесь же на этом. Я ничего не прошу для себя лично, но говорите так, как вам велят ваша совесть и честь. Вы сняли с себя ответственность, которую, как вам показалось, возлагал на вас автор письма. Опровергните же теперь утверждение тем более недопустимое, что ваше молчание поддержало бы доводы более сильного. До решения министра ваш соученик и на всю жизнь преданный вам товарищ

Э. Галуа.


В "Ла газетт дез эколь", номер от 2 января 1831 года
(перед письмом заглавие: О преподавании наук.
Профессора - научные работы - экзаменаторы).

      Господин редактор,
      Я был бы признателен, если бы Вы согласились опубликовать следующие соображения об изучении математики в парижских коллежах.
      Прежде всего, когда речь идет о науке, общественные воззрения ученого не должны играть никакой роли: научные должности не могут быть наградой за те или иные политические или религиозные взгляды. Меня интересует, хорош преподаватель или плох, и мне нет дела до его мнений ни по каким вопросам, кроме научных. Можно ли без боли и возмущения говорить о том, что при Реставрации должности доставались тому, кто наиболее рьяно заявлял о своих монархических и религиозных убеждениях? Положение вещей не изменилось и сейчас; привилегиями все еще пользуются посредственности, к тому же не питающие к новому порядку ничего, кроме отвращения. Впрочем, когда речь идет о научных заслугах, политические взгляды не должны приниматься в расчет.
      Начнем с коллежей. Большинство воспитанников коллежей, занимающихся математикой, готовится к поступлению в Политехническую школу; что же делается для того, чтобы помочь им достичь этой цели? Старается ли кто-нибудь уже при изложении простейших методов заставить их почувствовать истинный дух науки? Становится ли для них умение рассуждать второй памятью? Или же, наоборот, методы изучения математики все более и более приближаются к методам обучения французскому языку и латыни? Когда-то один преподаватель давал ученику все, что нужно. Теперь, чтобы подготовить кандидата в Политехническую школу, требуется еще один или два репетитора.
      До каких пор несчастные молодые люди должны будут целый день слушать или заучивать услышанное? Когда у них будет время обдумать всю эту кучу получаемых ими сведений и осмыслить множество беспорядочно нагроможденных теорем и не связанных друг с другом алгебраических преобразований? Не лучше ли требовать от студентов использования одних и тех же наиболее простых и общих методов, преобразований и рассуждении? Но нет. Изуродованные теории, перегруженные бесполезными рассуждениями, изучаются со всей тщательностью, а самые блестящие и наиболее простые алгебраические теоремы опускаются; вместо них учащихся знакомят с длиннейшими и не всегда правильными операциями и доказывают следствия, очевидные сами собой. В чем же причина зла? Конечно, не в преподавателях коллежей, которые выказывают самое похвальное рвение. Они первые стонут от того, что преподавание математики превратилось просто в ремесло. Источник зла - это книгопродавцы, распространяющие труды, создаваемые господами экзаменаторами. Им нужны объемистые тома; чем больше в книге различных сведений, тем доходнее торговля. Вот почему мы видим, как из года в год появляются обширные компиляции, в которых искалеченные мысли маститых ученых перемешаны с рассуждениями школьников.
      С другой стороны; почему экзаменаторы задают кандидатам только запутанные вопросы? Может показаться, что они боятся быть понятыми теми, кого спрашивают; откуда взялась эта злосчастная манера нагромождать в вопросах искусственные трудности? Неужели кто-нибудь думает, что наука слишком проста? А что из этого получается? Ученик заботится не о том, чтобы получить образование, а о том, чтобы выдержать экзамены. Ему приходится готовить четыре ответа по каждой теореме, имея в виду четырех разных экзаменаторов; он должен изучить их излюбленные методы и выучить заранее не только, что отвечать на каждый вопрос каждого экзаменатора, но и как себя при этом держать. Таким образом, можно с полным правом сказать, что несколько лет тому назад появилась новая наука, приобретающая с каждым днем все большее и большее значение. Она состоит в изучении пристрастий господ экзаменаторов, их настроений, того, что они предпочитают в науке и к чему питают отвращение (*).
      Вам повезло, и вы счастливо выдержали испытание. Вас даже, наконец, признали одним из двухсот математиков, перед которыми в Париже слагают оружие. Вам кажется, что вы достигли цели? Вы ошибаетесь, и в следующем письме я Вам это докажу.

Э. Г.


Президенту Французской Академии наук.
(хранится в архивах секретариата Академии)

31 марта 1831 года

      Господин президент,
      Я смею надеяться, что г-да Лакруа и Пуассон не сочтут для себя неприятным мое напоминание о мемуаре, касающемся теории уравнений, который три месяца тому назад им было поручено рассмотреть.
      Результаты исследования, изложенные в этом мемуаре, составляют часть труда, представленного в прошлом году на соискание награды за лучшую работу по математике. В нем я изучал правила, с помощью которых можно в любом случае определить, разрешимо ли данное уравнение в радикалах. Так как до сих пор математики считали эту задачу если не совершенно недоступной, то во всяком случае очень трудной, комиссия заранее решила, что я не в состоянии этого сделать, во-первых, потому, что меня зовут Галуа, а во-вторых, потому, что я студент. В комиссии мой мемуар затеряли. И мне сообщили, что он потерян.
      Это могло бы послужить мне достаточным уроком. Тем не менее по совету одного почтенного члена Академии я частично восстановил рукопись и представил ее Вам.
      Вы видите, господин президент, что пока к моим работам относятся почти так же, как к очередным решениям задачи о квадратуре круга. Будет ли аналогия доведена до конца?
      Соблаговолите, господин президент, избавить меня от беспокойства и предложить господам Лакруа и Пуассону сообщить, потеряна ли моя рукопись вновь или они собираются доложить о ней в Академии. Примите, господин президент, искренние уверения в глубочайшем к Вам почтении от Вашего покорного слуги

Э. Галуа


Огюсту Шевалье, 25 мая 1832 года
(опубликовано в сентябрьском номере "Ревю ансиклопедик" за 1832 год)

      Мой добрый друг!
      Стоит грустить ради того, чтобы тебя утешали. Когда есть друзья, можно и страдая быть по-настоящему счастливым. Твое письмо, полное апостольской мягкости, немного меня успокоило. Но как изгладить следы той бури страстей, через которую я прошел? Как утешиться, когда за один месяц исчерпан до дна источник самого сладостного блаженства, отпущенного человеку, когда он выпит без радости и без надежды, когда знаешь, что он иссяк навсегда?
      О! И после этого проповедуют смирение! После этого требуют, чтобы страдающие были милосердны к миру. Милосердие? Никогда! Ненависть, только ненависть! Кто не чувствует глубочайшей ненависти к настоящему, не испытывает истинной любви к будущему. Если бы насилия перестал требовать мой разум, его потребовало бы мое сердце. Я хочу отомстить за то, что я перестрадал.
      Исчезни эта преграда, я был бы с вами. Но поговорим о другом; есть люди, избранные судьбой, чтобы творить добро и никогда не испытывать его благ. Боюсь, что я из их числа. Ты говоришь, что те, кто меня любит, должны помочь мне уладить житейские затруднения. Тех, кто меня любит, не так уж много, ты знаешь. А для тебя помочь мне - значит сделать все возможное для моего обращения. Я считаю своим долгом предупредить тебя, как я уже делал это сотни раз, что твои усилия тщетны.
      Я все-таки сомневаюсь в правдивости твоего мрачного предсказания о том, что я больше не буду работать. Но признаюсь, оно не лишено оснований. Быть ученым мне мешает как раз то, что я не только ученый. Сердце во мне возмутилось против разума; но я не добавляю как ты: "Очень жаль".
      Прости, бедняга Огюст, если я задел твои чувства, легкомысленно отозвавшись о человеке, которому ты предан [15]. Стрелы, направленные в него, не слишком остры, и в моем смехе нет горечи. Для того состояния раздражения, в котором я нахожусь, это уже много.
      Я приеду навестить тебя 1 июня. Надеюсь, что в первую половину месяца мы будем часто видеться. Числа 15-го я уеду в Дофине.
      Весь твой

Э. Галуа.

      Перечитывая твое письмо, я обратил внимание на фразу, где ты обвиняешь меня в том, что я, опьянен тлетворным дыханием разлагающегося мира, загрязнившим мое сердце, мою голову и мои руки.
      Таких жестоких упреков не нашлось бы и у сторонников режима насилия.
      Опьянен! Я разочаровался во всем, даже в любви к славе. Как может загрязнить меня мир, который я ненавижу? Подумай хорошенько.


      Огюсту Шевалье, 29 мая 1832 года
      (опубликовано в сентябрьском номере "Ревю ансиклопедик" за 1832 год)

      Дорогой мой друг!
      Я открыл в анализе кое-что новое. Некоторые из этих открытий касаются теории уравнений, другие функций, определяемых интегралами.
      В теории уравнений я исследовал, в каких случаях уравнения разрешаются в радикалах, что дало мне повод углубить эту теорию и описать все возможные преобразования уравнения, допустимые даже тогда, когда оно не решается в радикалах.
      Из этого можно сделать три мемуара. Первый написан, и, после сделанных исправлений, я твердо убежден в его правильности, несмотря на то, что сказал о нем Пуассон (*).
      Ты знаешь, дорогой мой Огюст, что я занимался исследованием не только этих вопросов. С некоторого времени я больше всего размышлял о приложении теории неопределенности к трансцендентному анализу. Речь идет о том, чтобы предвидеть заранее, какие замены можно произвести в соотношении между трансцендентными величинами или функциями, т.е. какие величины можно подставить вместо данных, с тем, чтобы соотношение осталось в силе. Это заставляет признать невозможность многих выражений, которые иначе надо было бы исследовать. Но у меня нет времени, и мои представления в этой необъятной области еще не очень ясны.
      Дай напечатать это письмо в "Ревю ансиклопедик". За свою жизнь я не раз позволял себе высказывать предположения, в которых не был уверен. Но обо всем, что здесь написано, я думаю уже около года, и слишком уж в моих собственных интересах не ошибиться, ведь иначе меня заподозрят в том, что я указываю теоремы, полные доказательства которых мне неизвестны.
      Обратись публично к Якоби и Гауссу и попроси их высказать свое мнение, но не о верности теорем, а об их значении.
      Я надеюсь, что после этого найдутся люди, которые сочтут для себя полезным навести порядок во всей этой неразберихе.
      Горячо обнимаю тебя.

Э. Галуа.


      Ко всем республиканцам, 29 мая 1832 года
      (опубликовано в сентябрьском номере "Ревю ансиклопедик" за 1832 год)
      Письмо всем республиканцам

      Я прошу моих друзей-патриотов не упрекать меня за то, что я отдаю жизнь не на благо своей страны. Я умираю жертвой подлой кокетки. Мою жизнь гасит жалкая сплетня.
      О! Почему приходится умирать из-за такого пустяка, умирать ради того, что так презираешь!
      Беру в свидетели небо, что я всеми способами пытался отклонить вызов и принял его лишь по принуждению.
      Я раскаиваюсь, что сказал роковую истину людям, так мало способным выслушать ее хладнокровно. Но, в конце концов, я сказал правду. Я уношу в могилу совесть, не запятнанную ложью, не запятнанную кровью патриота.
      Прощайте! Я отдал немалую толику своей жизни для общего блага.
      Не вините тех, кто убил меня. Они были искренни...

Э. Галуа.


      К Н. Л... и В. Д..., 29 мая 1832 года (*)
      (опубликовано в сентябрьском номере "Ревю ансиклопедик" за 1832 год)
      Письмо Н. Л. и В. Д.

      Дорогие Друзья!
      Меня вызвали два патриота... Я не мог отказаться. Простите, что я не дал знать никому из Вас. Противники взяли с меня честное слово, что я не предупрежу никого из патриотов.
      Ваша задача очень проста: Вам надо подтвердить, что я дрался против воли, т. е. после того, как были исчерпаны все средства мирно уладить дело, и что я не способен лгать даже в таком пустяке, как тот, о котором шла речь.
      Не забывайте меня! Ведь судьба не дала мне прожить столько, чтобы мое имя узнала родина.
      Я умираю Вашим другом.

Э. Галуа.


2

ЗАПИСИ ГАЛУА


(Библиотека Академии наук, фонд Галуа, 9-я папка, листы 59-61)

Предварительные замечания


      Этот мемуар был послан около семи месяцев тому назад во Французскую Академию наук и утерян теми, кому поручили его рассмотреть. Очевидно, работа не показалась интересной даже настолько, чтобы ее прочесть. Это соображение не было последним среди тех, которые удерживали автора от ее опубликования. Если он все-таки решился на это, то только из страха, что другие, более ловкие математики, работающие в той же области, завладеют плодами его длительного труда.
      Наша цель заключалась в том, чтобы найти признаки разрешимости уравнений в радикалах. Мы смеем утверждать, что в чистом анализе нет вопроса более неясного и менее связанного со всеми остальными, чем этот. Новизна проблемы потребовала употребления новых названий и новых обозначений. Мы не сомневаемся, что это неудобство на первых порах оттолкнет тех читателей, кто с трудом прощает незнакомый язык даже авторам, пользующимся их полным доверием. Но в конце концов нам пришлось согласоваться с требованиями темы, важность которой заслуживает некоторого внимания.
      Можно ли выразить корни данного уравнения с какими угодно численными или буквенными коэффициентами в радикалах - вот вопрос, на который мы предлагаем исчерпывающий ответ.
      Если вы дадите мне уравнение, выбранное по вашему произволу, и захотите узнать, разрешимо ли оно в радикалах или нет, то единственное, что я смогу сделать, - это указать вам, каким образом можно ответить на вопрос, не предполагая, однако, что кто-нибудь займется осуществлением моих указаний. Короче говоря, требуемые вычисления практически невыполнимы.
      После этого может показаться, что из предлагаемого нами решения нельзя извлечь никакой пользы. Если бы речь шла только о вычислениях, дело обстояло бы именно так. Но в большинстве приложений алгебраического анализа мы приходим к уравнениям, все свойства которых заранее известны. Зная же эти свойства и правила, которые мы далее изложим, можно легко ответить на вопрос: разрешимо уравнение в радикалах или нет. В самом деле, для подобных уравнений всегда существует некая цепь абстрактных рассуждении, определяющая все расчеты и часто делающая их ненужными. Я приведу в качестве примера уравнения, определяющие деление эллиптических функций и решенные знаменитым Абелем. Этот математик пришел к указанным уравнениям, вовсе не исходя из их численного вида. Красота и вместе с тем трудность этой теории состоят в том, что нужно постоянно предвидеть результаты и указывать ход вычислений, фактически не производя их. Укажу еще на модулярные уравнения.

(Написано в сентябре 1830 года.)



(Библиотека Академии наук, фонд Галуа, 12-я папка, листы 74-78)

МАТЕМАТИЧЕСКИЕ НАУКИ

Рассуждения о прогрессе чистого анализа


      Известно, что из всех человеческих знаний чистый анализ - область наименее материальная, наиболее логическая и единственная, полностью независимая от чувственного восприятия. Из этого многие заключают, что все разделы чистого анализа в максимальной степени согласованы и методически единообразны. Но это заблуждение. Возьмите любую книгу по алгебре, учебную или научную, и вы не найдете в ней ничего, кроме хаотического множества теорем, строгость которых представляет странный контраст с общим беспорядком. Кажется, что отдельные соображения обошлись автору так дорого, что у него уже не хватило сил объединить их и что его ум, истощенный идеями, положенными в основу труда, не в состоянии породить еще одну мысль, которая связала бы их воедино.
      Если вы все-таки встретите какой-нибудь метод, какую-нибудь связь или систему, то они обязательно окажутся ошибочными и искусственными. Деление на разделы не обосновано, сопоставления произвольны, порядок условен. Эти недостатки, еще более тяжелые, чем отсутствие метода, особенно часто встречаются в учебниках, так как в большинстве случаев их авторы плохо разбираются в том, о чем пишут.
      Людям, не имеющим отношения к науке, все это должно показаться очень странным, так как они обычно считают слово "математический" синонимом слова "точный". Но они удивлялись бы не так сильно, если бы задумались над тем, что наука - всего лишь одно из множества творений человеческого разума, более приспособленного к тому, чтобы изучать и искать истину, чем к тому, чтобы ее находить и познавать. В самом деле, если бы существовал ум, достаточно глубокий, чтобы сразу охватить всю совокупность математических истин, не только известных, но и всех вообще, то появилась бы возможность последовательно и как бы механически выводить эти истины с помощью единообразных методов из нескольких общих принципов; тогда исчезли бы препятствия и трудности, стоящие обычно на пути ученого, занятого исследовательской работой. Но это не так. Задача ученого более трудна и потому более прекрасна, а развитие науки менее равномерно: ее движение осуществляется посредством ряда комбинаций, в которых случай играет далеко не последнюю роль; наука живет своей естественной жизнью, напоминающей жизнь минералов, увеличивающихся за счет наращивания новых слоев. Это применимо не только к науке в целом, возникающей в результате работы многих ученых, но и к отдельным исследованиям каждого из них. Аналитики напрасно стремятся обмануть самих себя: они не выводят, они комбинируют и составляют; они постигают истину, тоже блуждая в потемках.
      Всякий раз, когда затрагиваются темы, никогда ранее не разбиравшиеся, учебные и научные книги страдают одним и тем же пороком - отсутствием четкости изложения. Только очень узкий круг вопросов можно было бы разработать методически должным образом. Но достижение этой цели невозможно без глубокого знания анализа, а бесполезность всего дела отвращает тех, кто был бы в состоянии справиться с такой задачей.
      Было бы несерьезно вступать в борьбу с подобными недостатками, не победив в себе личных симпатий или личной вражды по отношению к тем или иным ученым. Автор статей избегнет этих подводных камней. Если от первого его гарантирует мучительное прошлое, то глубокая любовь к науке, заставляющая уважать тех, кто ей служит, обеспечит беспристрастность и сделает невозможным второе.
      В науке трудно ограничиться ролью критика, мы это делаем только против воли и по принуждению. После критической части, как только нам позволят силы, мы укажем, что, по нашему мнению, правильно. Таким образом, у нас будет возможность неоднократно обращать внимание читателя на новые идеи, касающиеся изучения анализа. Мы позволим себе занять его этими вопросами в первых же наших статьях, с тем чтобы больше к ним не возвращаться.
      Когда речь идет о вещах менее абстрактных, например об искусстве, смешно помещать критические статьи перед своими собственными произведениями. Это значило бы слишком наивно признаться в том, что по существу почти всегда оказывается правдой, т. е. в том, что сам себя считаешь человеком, призванным выносить приговор по поводу того, с чем имеешь дело. Но в данном случае речь идет не о конкретных успехах, а о наиболее абстрактных идеях, доступных человеческому пониманию; в данном случае критика и обсуждение - синонимы, а обсуждать - это значит сопоставлять свои представления с представлениями других.
      Итак, мы собираемся изложить в нескольких статьях наиболее общую, наиболее философскую часть своих исследований, которые из-за тысячи обстоятельств не могли быть опубликованы ранее. Мы представим только эти положения, не загромождая их примерами и дополнениями, за которыми у аналитиков обычно полностью пропадают общие идеи. Они будут изложены совершенно добросовестно, и мы честно расскажем о пути, приведшем к ним, и о препятствиях, преодоленных нами. Мы хотим, чтобы читатель разобрался в этих вопросах так же хорошо, как и мы. Когда эта цель будет достигнута, мы сможем считать, что сделали доброе дело, если не потому, что принесли непосредственную пользу науке, то хотя бы потому, что показали пример добросовестности, который до сих пор не встречался.

(Написано в Сент-Пелажи между 29 марта и 5 апреля 1832 года.)



(Библиотека Академии наук, фонд Галуа, 1З-я папка, листы 79-80)

      Здесь, как и во всех науках, каждая эпоха выдвигает свои основные задачи дня. Эти задачи приковывают внимание наиболее светлых умов как бы помимо их воли без того, чтобы [неразборчиво] главенствовал в этом состязании. Часто кажется, что одни и те же идеи возникают сразу у многих, как будто их одновременно озаряет какое-то откровение. Если поискать причину этого явления, то ее легко обнаружить, просмотрев работы тех, кто нам предшествовал, где те же идеи уже существовали хотя и без ведома их авторов.
      До сих пор наука не извлекла большой пользы из этих совпадений, так часто наблюдаемых в исследованиях ученых. Недостойная конкуренция, унизительное соперничество - вот их единственные плоды. Однако в этом факте нетрудно увидеть доказательство того, что ученые созданы для изолированного существования не больше, чем все остальные люди, что они тоже принадлежат своему времени и рано или поздно начнут действовать сообща. Сколько тогда времени освободится для науки!
      Сейчас аналитиков занимает много вопросов совсем нового типа. Наша задача будет состоять в том, чтобы вскрыть [связь между этими вопросами].


 
(Библиотека Академии наук, фонд Галуа, 11-я папка, листы 67-73)

ДВА МЕМУАРА ПО АНАЛИЗУ Э. ГАЛУА

Предисловие

Вот искренняя книга.
Монтень

      Прежде всего, титульный лист этой работы не загроможден именами, фамилиями и званиями, сопровождаемыми похвалами скупым вельможам, кошелек которых открывается, когда вы им курите фимиам, и грозит захлопнуться, как только кадильница иссякает. Никто не увидит здесь заголовка, написанного аршинными буквами и выражающего почтительное благоговение перед светилом науки или каким-нибудь ученым покровителем, весьма полезным (я бы даже сказал, необходимым) для того, кто в двадцать лет хочет писать.
      Я не говорю, что все хорошее в моей работе достигнуто благодаря советам и поощрению такого-то. Не говорю, потому что это значило бы лгать. Если бы я хотел сказать что-нибудь великим мира сего или великим мира науки (разница между ними стала сейчас неуловимой), клянусь, это были бы не слова благодарности. Великим мира науки я обязан тем, что два моих мемуара появились так поздно; великим мира сего - тем, что все это пишется в тюрьме, месте, вряд ли подходящем для сосредоточенных занятий, где я сам часто поражаюсь тому, как мало заботит меня задача заткнуть рот моим глупым зоилам [16]. Противники занимают меня так мало, что я, кажется, вправе употреблять слово зоилы, не подвергая сомнениям свою скромность. Я не собираюсь рассказывать, за что и почему я нахожусь в тюрьме, но я должен рассказать, как часто пропадают рукописи в папках господ членов Академии, хотя подобная беспечность со стороны тех, на чьей совести лежит смерть Абеля, мне совершенно непонятна. Я вовсе не хочу сравнивать себя с этим знаменитым математиком; достаточно уже и того, что мой мемуар по теории уравнений действительно был представлен в Академию наук в феврале 1830 года, что отрывки из него посылались туда еще в 1829 году, что я не получил никакого отзыва и даже рукописи мне не вернули. Подобные забавные анекдоты происходили уже не раз, но мне не хочется их рассказывать, потому что со мной лично ничего не случилось, если не считать гибели рукописи. Счастлив путешественник, которого худоба спасает от волчьих зубов! Я сказал уже более чем достаточно, чтобы читателю стало ясно, почему, независимо от моих намерений, я никак не мог украсить или, если угодно, обезобразить посвящением мою работу.
      Во-вторых, оба мемуара непропорционально малы по сравнению с заглавиями; в них по меньшей мере столько же текста, сколько алгебраических формул, так что, когда рукописи принесли наборщику, он в простоте душевной решил, что это введение. В этом пункте я не заслуживаю никакого прощения; было бы так легко под предлогом необходимости представить рукопись в доступной для понимания форме сочинить на ее основе целую теорию. Или, еще лучше, без всяких церемоний осчастливить дополнительно какую-нибудь область науки двумя-тремя безразлично какими новыми теоремами! Было бы так легко последовательно подставлять все буквы алфавита в каждое уравнение и нумеровать все полученные соотношения, чтобы иметь возможность различать, к каким комбинациям букв относятся последующие уравнения. Это увеличило бы число уравнений до бесконечности, особенно если вспомнить, что, кроме латинского алфавита, есть еще греческий, а в случае, если он исчерпается, остается немецкий [17]; и ведь нет никаких препятствий к использованию арабских букв, а при необходимости и китайских иероглифов! Было бы так легко десять раз видоизменять каждую фразу, не забывая предпослать каждому варианту торжественное название "Теорема", и получить с помощью нашего анализа десяток результатов, известных еще со времен славного Евклида; или, наконец, вставить до и после каждой теоремы сомнительную вереницу специальных примеров! Столько возможностей, и я не сумел использовать ни одной из них!
      В-третьих, первый мемуар уже был представлен взорам знатока. Отрывок из этого мемуара, посланный в Академию наук в 1831 году, передали на рассмотрение г-ну Пуассону, сказавшему, что он ничего в нем не понял. Для меня, ослепленного авторским самолюбием, это означает только, что г-н Пуассон не захотел или не смог понять; но для публики это убедительно доказывает, что моя книга не представляет никакого интереса.
      Таким образом, у меня есть все основания думать, что работа, которую я предлагаю публике, будет принята в ученом мире с улыбкой сострадания и что даже наиболее снисходительные обвинят меня в неумелости.
      В течение некоторого времени меня будут сравнивать с Вронским [18] или с теми неутомимыми тружениками, которые каждый год находят новое решение задачи о квадратуре круга. У господ экзаменаторов Политехнической школы (кстати, я удивлен, что они снова не заняли в Академии наук ни одного места, в памяти потомков место для них вряд ли найдется) моя работа вызовет неудержный хохот, когда эти господа, стремящиеся захватить выпуск всех математических книг в свои руки, вдруг узнают, что некий молодой человек, дважды ими отвергнутый, осмеливается писать, и притом не учебник, а самостоятельный научный труд!
      Все сказанное выше написано в доказательство того, что я сознательно выставляю себя на посмешище глупцов.
      Сначала математика носила такой характер, что в алгебраических выкладках не было большой нужды; очень простые теоремы едва ли стоили того, чтобы переводить их на язык анализа. Более короткий язык стал необходим только после Эйлера в связи с новыми возможностями, открытыми для науки этим великим математиком. Начиная с Эйлера, вычисления становятся все более и более необходимыми и вместе с тем все более и более трудными, по мере того как их начинают применять ко все более и более возвышенным разделам науки. В начале нашего века алгоритмы достигли такой степени сложности, что если бы современные математики не придавали своим исследованиям ту стройность, при которой можно быстро, с одного взгляда охватить значительное число операций, всякое движение вперед стало бы невозможным.
      Очевидно, что стройность, столь восхваляемая и столь необходимая, не может иметь другой цели.
      Тот непреложный факт, что усилия самых передовых математиков направлены на достижение стройности, заставляет нас с уверенностью заключить, что необходимость охватывать сразу несколько операций становится все более и более настоятельной, поскольку человеческий ум не располагает достаточным временем, чтобы останавливаться на деталях.
      Итак, я полагаю, что упрощения, получаемые за счет усовершенствования вычислений (при этом, конечно, имеются в виду упрощения принципиальные, а не технические), вовсе не безграничны. Настанет момент, математики смогут настолько четко предвидеть алгебраические преобразования, что трата времени и бумаги на их аккуратное проведение перестанет окупаться. Я не утверждаю, что анализ не сможет достигнуть чего-нибудь нового и помимо такого предвидения, но думаю, что без него в один прекрасный день все средства окажутся тщетными.
      Подчинить вычисления своей воле, сгруппировать математические операции, научиться их классифицировать по степени трудности, а не по внешним признакам - вот задачи математиков будущего так, как я их понимаю, вот путь, по которому я хочу пойти.
      Пусть только никто не смешивает проявленную мной горячность со стремлением некоторых математиков вообще избежать каких бы то ни было вычислений. Вместо алгебраических формул они используют длинные рассуждения и к громоздкости математических преобразований добавляют громоздкость словесного описания этих преобразований, пользуясь языком, не приспособленным для выполнения таких задач. Эти математики отстали на сто лет.
      Здесь не происходит ничего подобного. Здесь я занимаюсь анализом анализа. При этом самые сложные из известных сейчас преобразований (эллиптические функции рассматриваются всего лишь как частные случаи, весьма полезные и даже необходимые, но все же не общие, так что отказ от дальнейших более широких исследований был бы роковой ошибкой. Придет время, и преобразования, о которых идет речь в намеченном здесь высшем анализе, будут действительно производиться и будут классифицироваться по степени трудности, а не по виду возникающих функций.
      Общий тезис, выдвигаемый мною, может быть понят только после внимательного чтения моей работы, в которой я его применяю. Теоретические положения не должны предшествовать применению. Кончив книгу, я задаю себе вопрос, почему большинству читателей она кажется такой странной. Наблюдая за собственными мыслями, я полагаю, что причина кроется в моем стремлении избегать выкладок при разборе каких-либо вопросов, которые я трактую; более того, я признаю, что тот, кто захотел бы осуществить эти выкладки, в большинстве случаев потерпел бы поражение.
      Следует принять во внимание, что, рассматривая столь новые проблемы и идя столь необычным путем, я часто сталкиваюсь с трудностями, которые не в состоянии преодолеть. Поэтому в обоих мемуарах и особенно во втором, более позднем, часто встречается фраза: "Я не знаю". Те читатели, о которых я говорил вначале, не упустят случая над этим посмеяться. К несчастью, трудно представить, сколько вреда приносит автор, скрывающий от читателя трудности. Когда конкуренция, т. е. эгоизм, перестанет процветать в науке, когда вместо того, чтобы посылать в академии запечатанные пакеты, ученые начнут работать сообща, тогда каждый будет торопиться опубликовать самые незначительные сведения только потому, что они новы, и говорить по поводу остального: "Я не знаю".

Из Сент-Пелажи, сентябрь 1831 года.
Эварист Галуа.



      (Библиотека Академии наук, фонд Галуа, 14-я папка, лист 81-й)

Все видеть, все слышать, не терять ни единой мысли.
"Сьянс
", 29 сентября 1831 года


ИЕРАРХИЯ - ШКОЛЫ [19]

      Иерархия - средство даже для низшего. Тому, кто независтлив, и тому, у кого есть честолюбие, искусственная иерархия нужна, чтобы побеждать зависть и препятствия.
      Пока человек не может сказать: "Наука - это я", у него должно быть имя, чтобы противопоставить его тем, с кем он борется, иначе его честолюбие будет воспринято как зависть.
      Прежде чем стать королем, надо быть аристократом. Макиавелли.
      Интриги - игра. Если то, что замышляешь, удается, выигрываешь все, если нет - теряешь часть.
      Профессоров бьют академией, академию - прошлым, прошлое - другим прошлым.
      Вот [неразборчиво] Виктор Гюго. Возрождение, средние века, наконец, я.
      В науке и в литературе реакция противодействия рождается из потребности победить одного человека с помощью другого, один век - другим веком. Продолжается она недолго - Аристотель, Птолемей, Декарт, Лаплас.
      [Одна строка неразборчиво].
      Эта игра изнашивает того, кто ею забавляется. Человек, который ничему не предан, становится эклектиком.
      Человек, одержимый идеей, может выбрать громкую славу ученого при жизни или создание школы, молчание и громкое имя в будущем. В первом случае он осуществляет свою идею, не сообщая о ней, во втором он объявляет о ней для всеобщего сведения. Есть третий путь, средний между этими двумя: оповещать и осуществлять. Тогда ты будешь смешон.


3

ИСКЛЮЧЕНИЕ ИЗ НОРМАЛЬНОЙ ШКОЛЫ


Отрывок из "Ла газетт дез жаль" (5 декабря 1830 года)

Ответ г-ну Гиньо и "Лицею"

      Решительно, г-н Гиньо задет тем, что мы назвали его изысканный директор Нормальной школы. Ему хочется сохранить язык, тон и все манеры доктринера, видеть у себя "салон" и чтобы мы не обмолвились по этому поводу ни словом. Будем считать, что нас предупредили. Ну что ж, мы больше не позволим себе сопровождать его имя грубыми личными нападками, которые столько раз осуждало общественное целомудрие. Мы прекрасно понимаем, что людям, стремящимся спокойненько идти своей дорогой вдали от посторонних глаз, любое замечание, касающееся их лично, всегда будет казаться слишком грубым. В следующий раз, увидев человека, раздающего удары направо и налево и опрокидывающего все на своем пути, мы сделаем вид, что не заметили ничего особенного, и возьмем лорнет, дабы показать, что у нас слабое зрение. Вместо того, чтобы бесцеремонно обвинить г-на Гиньо в том, что он ловко воспользовался болезнью г-на Гиббона и проскользнул на его место заведующего учебной частью Приготовительной школы, мы произнесем несколько туманных фраз о карьеристах и интриганах. Мы не станем говорить, что, как только г-н Гиньо стал заведовать учебной частью, он начал домогаться и в конце концов получил должность директора Школы, а потом и должность генерального инспектора по образованию; не станем мы и утверждать, опять-таки предположительно, что он охотно взял бы на себя тяготы, связанные со званием главного советника Нормальной школы, если бы ему посчастливилось его получить; мы не будем горько сожалеть, что в Школе все восстановлено на старый лад. Вместо всего этого мы предпочтем туманно порицать слишком быстрое движение вперед: так наверняка не причинишь неприятностей ни себе, ни другим. Вместо того, чтобы рассказать, как, не довольствуясь всем этим, г-н Гиньо стремится обеспечить себя маленькими жизненными благами за счет других и как ему хочется поэтому выселить одного профессора из бесплатной квартиры при коллеже Плесси, вместо всего этого мы будем хранить молчание, потому что молчать более вежливо.
      Что же касается "Лицея", то тут нам хотелось бы сказать только одно. В пятнадцати строках ответа, которыми нас удостоили и в которых говорится о том, что все профессорские должности в Университете должны заниматься по конкурсу, мы не нашли объяснения слов несправедливое положение вещей. Хотелось бы, чтобы газета попыталась внести в полемику немного искренности; может быть, это помогло бы нам лучше понять друг друга.
      Вряд ли что-нибудь могло дополнить наш ответ лучше нижеследующего письма, которое мы только что получили.

3 декабря 1830 года

      Милостивый государь,
      Письмо, которое г-н Гиньо поместил вчера в "Лицее" по поводу одной из статей Вашей газеты, показалось мне совершенно недопустимым. Я думаю, что вы с готовностью воспользуетесь любым средством разоблачить этого человека.
      Вот факты, которые могут засвидетельствовать сорок шесть студентов.
      Утром 28 июля, после того как некоторые студенты Нормальной школы выразили желание принять участие в сражениях, г-н Гиньо дважды заявил, что он готов вызвать полицию, чтобы восстановить в Школе порядок. Полиция 28 июля!
      В тот же самый день г-н Гиньо сказал нам со своим обычным педантизмом: "С обеих сторон убито порядочно храбрецов. Будь я военным, я не знал бы, на что решиться. Что принести в жертву, свободу или законный порядок?"
      Вот человек, который на следующий день украсил свою шляпу трехцветной кокардой! Вот наши либеральные доктринеры!
      Знайте также, милостивый государь, что воспитанники Нормальной школы, обуреваемые чувством благородного патриотизма, совсем недавно явились к г-ну Гиньо, чтобы сообщить ему о намерении направить петицию министру народного образования. Они хотели бы получить оружие и заниматься военными упражнениями, чтобы в случае необходимости защищать Школу. Вот ответ г-на Гиньо. Он так же либерален, как его ответ 28 июля: "Выполнение просьбы, с которой ко мне обратились, сделало бы из нас посмешище. Это - подражание тому, что происходит в коллежах. Это идет снизу. Я обращаю ваше внимание на следующее; когда коллежи обратились с такой просьбой к министру, только два члена Королевского совета голосовали за, как раз те, кто не были либералами. Министр согласился только потому, что испугался беспокойного настроения студентов, того достойного сожаления настроения, которое грозит полностью разрушить Университет и даже Политехническую школу".
      Впрочем, я думаю, что в одном отношении г-н Гиньо с полным основанием отвергает упреки в пристрастном отношении к новой Нормальной школе. Для него нет ничего прекраснее старой Нормальной школы, старая Нормальная школа - это все. Недавно мы просили у него форму. Он отказал - ведь в старой Школе формы не было. В старой Школе занятия продолжались три года; после создания Приготовительной школы третий год сочли бесполезным; г-н Гиньо добился, чтобы его восстановили.
      Скоро мы будем, как в старые времена выходить из Школы один раз в месяц и возвращаться назад в тот же день в пять часов вечера. Как приятно подчиняться режиму, созданному г-ми Кузеном и Гиньо!
      В нашем директоре все говорит о самых убогих идеях и о самой беспросветной рутине.
      Надеюсь, что эти подробности не будут вам неприятны и что Ваша газета извлечет из них всю возможную пользу.

Воспитанник Нормальной школы.

      Примечание редактора. Мы публикуем это письмо без подписи, хотя нас об этом не просили, и напоминаем, что после трех памятных июльских дней во всех газетах появилось заявление г-на Гиньо, в котором директор Нормальной школы передавал всех своих воспитанников в распоряжение временного Правительства.


Отрывок из "Ла газетт дез эколь" от 12 декабря 1830 года
(подзаголовок: "Протест воспитанников Нормальной школы")

Редактору "Ла газетт дез эколь"

Париж, 10 декабря 1830-года

      Милостивый государь,
      Не мы, ученики, еще пребывающие в Нормальной школе, должны отражать атаки, направленные извне на нашего директора. Поэтому мы не, хотим ни вступать в длительную полемику с "Ла газетт дез эколь", ни опровергать Ваши измышления. Но мы глубоко возмущены тем, что один из нас претендует на роль представителя всей Школы и от нашего имени настаивает на фактах, которые он представляет в таком свете, что они становятся ложными или совершенно извращенными. Мы до конца порицаем и содержание, и форму письма, помещенного в номере "Ла газетт дез эколь" от 5 декабря. Далекие от того, чтобы разделять выраженные в нем чувства, мы спешим воспользоваться случаем принести г-ну Гиньо нашу благодарность за то благородство и твердость, с которыми он защищал наши интересы в самые критические для Школы моменты в продолжение всего времени своего управления. Мы заявляем, что благодаря г-ну Гиньо учащиеся Нормальной школы пользовались свободой мысли, которую повсюду в других местах старались удушить, и что в последние дни июля он относился к нам так же как и раньше. Мы призываем в свидетели студентов, окончивших Школу в этом году, и мы уверены, что они тоже поднимут голос в защиту своего бывшего директора. Мы надеемся, милостивый государь, что, приняв с такой поспешностью обвинения одного из нас, вы примете и протест всех остальных и что наше письмо будет напечатано в ближайшем номере Вашей газеты, так что нам не придется прибегать к другим официальным мерам протеста.
      . Студенты второго года обучения, еще пребывающие в Школе и бывшие свидетелями происходящего: Э. Амель, Герар, Ж- Дюдре, Бен-Лафэ, Ру, Монен, Гюгенен, Эдв. Бари, Даба, А. Капель, Ф. Колле, Ф.-.В. Вандеи, Демару.
      P. S. Студенты второго года обучения, не бывшие свидетелями, тем не менее заявляют, что они отказываются представить доказательства, которых требует от них автор письма, напечатанного 5 декабря в "Ла газетт дез эколь".
      С. Поле, Лассасень, Биссе, Пино, Лоран, Шофе, Жерар.

      В том же номере "Ла газетт дез эколь" редактор поместил следующее сообщение:
      Мы только что узнали о некой экзекуции, устроенной недавно директором Нормальной школы. Собрав вместе всех воспитанников и обращаясь к каждому в отдельности, он спрашивал: "Вы автор письма, помещенного в "Ла газетт дез эколь"?". Четверо первых ответили отрицательно; пятый, которому был задан тот же вопрос, ответил: "Г-н директор, я думаю, что не вправе отвечать на ваш вопрос, так как это значило бы принять участие в доносе на одного из наших товарищей". Этот ответ, полный благородства и твердости, вызвал досаду г-на Гиньо.


Письмо министру, написанное Гиньо в связи с исключением Галуа

      Господин Министр,
      С глубоким сожалением я вынужден немедленно сообщить Вам о мере, к которой мне пришлось прибегнуть по собственному усмотрению и которую я прошу Вас безотлагательно утвердить.
      Я только что исключил из Нормальной школы и отправил домой воспитанника Галуа за поступок, о котором имел честь доложить Вам в письме, написанном третьего дня. Я убедился столько же из заявлений многих его товарищей, сколько из наглого признания, сделанного им после тщетных попыток отпереться надзирателю Жюмелю и мне, что он совершил проступок, вызывающий с прошлого воскресенья возмущение всей Школы. Речь идет о письме, помещенном в тот день в "Ла газетт дез эколь" - я считаю необходимым сообщить название газеты - и весьма прозрачно подписанном: "Воспитанник Нормальной школы". Все, кто познакомился с письмом и говорил со мной по этому поводу, считают его настолько серьезно компрометирующим честь Школы, что я не мог не обратить на это внимание. Впрочем, воспитанники с первой же минуты взяли инициативу разоблачения в свои руки. Это, может быть, успокоило их совесть, но не могло удовлетворить ни требования справедливости, ни мое чувство собственного достоинства.
      В сегодняшнем номере "Ла газетт дез эколь" отрицает эти разоблачения; с другой стороны, по многим соображениям мне казалось, что письмо принадлежит Галуа. Я полагал, что вся Школа не может отвечать за проступок, совершенный кем-то одним, и что с того момента, когда виновный обнаружен, мы не должны оставаться с ним под одной крышей. Поэтому я исключил его на свой страх и риск, сделав с опозданием то, что двадцать раз порывался сделать в прошлом году и в самом начале этого года.
      Галуа, действительно, единственный воспитанник, по поводу которого я с самого момента его поступления в Школу почти непрерывно слышу жалобы и от преподавателей, и от надзирателей. Однако, высоко ценя его несомненные математические способности и не доверяя своим собственным впечатлениям - поскольку у меня были поводы для личного недовольства, - я мирился с неровностями в его поведении, с его ленью и нетерпимостью, надеясь если не изменить его характер, то хотя бы дать ему возможность закончить двухгодичный курс, с тем чтобы не лишать Университет того, чего он вправе ожидать от этого воспитанника, и не причинять горя матери, которая, как мне известно, вынуждена рассчитывать на будущее своего сына. Все мои попытки оказались тщетными, и я напрасно пренебрегал нанесенными мне оскорблениями. С прошлого воскресенья я убедился, что болезнь неизлечима. У этого юноши нет моральных устоев и, быть может, уже давно.
      Не мне, лично оскорбленному в "Ла газетт дез эколь", следует, г-н Министр, требовать принятия мер, которые положили бы конец опасным скандалам, ежедневно затеваемым этим листком в самом сердце Университета. Но, поскольку я руковожу первым университетским учебным заведением, пусть мне будет позволено выразить сожаление по поводу открытых происков, направленных к тому, чтобы разъединить преподавателей и воспитанников, поссорить между собой воспитанников и насадить повсюду недоверие и раздор.
      Нормальная школа может не опасаться этих жалких нападок; существующее положение вещей блестяще продемонстрировало безупречное состояние духа обучаемой в ней молодежи: воспитанники держали себя уверенно, сдержанно и тактично; я отвечаю за них так же, как они отвечают за меня. Но зло, изгнанное из нашей среды, как только оно к нам проникло, распространяется в других заведениях, где оно не встречает противодействия возраста и воспитания. Печальные последствия этого мы уже видели. Я кончаю, господин Министр. Эксцессы, о которых я говорю, не могли пройти мимо Вашего внимания. Вскоре, без сомнения, последуют меры, направленные к установлению дисциплины, меры, которых мы вправе ожидать от главного руководителя Университета, ибо без них невозможно осуществлять обучение; они для нас такое же необходимое условие работы, как порядок - необходимое условие свободы...

(Национальный архив. Папка F 17, 70355)


Отрывок из газеты "Ле конститюсионель"
От 12 декабря 1830 года

      Мы считаем своим долгом обратить внимание г-на министра народного образования на злоупотребление властью, жертвой которого стал один из наиболее способных учеников Нормальной школы. Недавно в одной из газет можно было прочесть письмо, подписанное воспитанником этой Школы, в котором он критиковал поведение директора во время июльских событий. Мы отбрасываем в сторону вопрос о том, насколько это письмо было обоснованным, но мы с удивлением узнали, что директор обвинил в написании письма упомянутого нами воспитанника и без дальнейших разбирательств запретил ему посещать Школу.
      Молодой человек тщетно искал защиты у министра и вынужден был прекратить занятия. Мы надеемся, что г-н Мерилу, уже доказавший свое умение находить истину в спорных вопросах, сумеет разобраться и в этом деле.


4

ПРОЦЕСС ЭВАРИСТА ГАЛУА


Отрывок из "Журналь де деба" от 16 июня 1831 года


Суд присяжных департамента Сены.
Дело "Ванданж де Бургонь".
Обвинение в подстрекательстве к покушению на жизнь и личность короля Франции

      После недопустимого нарушения порядка, имевшего место в субботу, были приняты меры, обеспечивающие невозможность проникновения посторонних в зал заседаний. На скамье для свидетелей и около мест адвокатов почти не осталось любопытных.
      Обвиняемый сообщил о себе: Эварист Галуа, двадцать лет, репетирует по математике, родился в Бур-ля-Рен; защита поручена адвокату Дюпону.
      Обвинительный акт гласил следующее:
      Девятого мая сего года в ресторане "Ванданж де Бургонь", предместье Тампль, собралось двести человек, чтобы отпраздновать оправдание Трела, Кавеньяка и других. Вечеринка происходила в зале нижнего этажа с окнами, выходящими в сад. Произносилось много тостов с грубыми нападками на правительство. Пили за революцию 1793 года, за Гору [20], за Робеспьера. Тосты за революцию 1789 и 1830 года были отвергнуты.
      Один из присутствующих в форме артиллериста Национальной гвардии предложил тост: "За солнце июля 1831 года! Пусть оно будет таким же горячим, как в 1830 году, но не таким ослепляющим!" Говоривший остался неузнанным. Каждый тост сопровождался возгласами: "Да здравствует Республика! Да здравствует Гора! Да здравствует Конвент!" Раздавались также крики: "Долой Луи-Филиппа!"
      В разгаре вечера Эварист Галуа встал и, по его собственному признанию, громко сказал, держа в руке кинжал: "За Луи-Филиппа!" Он повторил свой тост дважды. Подражая ему, несколько человек подняли руки и закричали: "За Луи-Филиппа!". Послышались свистки. У одних страшный смысл тоста вызвал возмущение, другие, как утверждал Галуа, предположили, что он действительно предлагает выпить за здоровье короля Франции. Однако с достоверностью установлено, что многие из приглашенных громко выражали неодобрение по поводу происходящего.
      Нож-кинжал Галуа заказал ножевщику Анри шестого мая. Он очень торопился его получить, объясняя это тем, что ему якобы предстоит путешествие.
      П р е д с е д а т е л ь   с у д а   Н о д е н приступает к допросу. Обвиняемый сразу же признает, что он действительно присутствовал на собрании, в котором принимало участие около двухсот человек.
      В о п р о с. - Что послужило поводом для этого собрания?
      О т в е т. - Оправдание артиллеристов и, главное, отказ Распая от креста Почетного Легиона.
      В. - Где вы сидели?
      О. - В глубине зала, слева от председателя.
      В. - Какие предлагались тосты?
      О. - За революцию 1793 года, за Робеспьера. Других сейчас не помню.
      В. - Кто предложил тост "За солнце июля 1831 года!"?
      О. - Не могу сказать. Не знаю.
      В. - Не раздались ли после этого выкрики: "Скорее, скорее!"?
      О. - Да, раздались.
      В. - Кто кричал?
      О. - Все.
      В. - Предлагались ли тосты за Конвент и за Гору?
      О. - Да. Не чаще, чем за революцию 1793 года и за Робеспьера.
      П р е д с е д а т е л ь   с у д а. - Произнесли ли вы слова: "За Луи-Филиппа!", достав при этом спрятанный под одеждой кинжал?
      Г а л у а. - Дело происходило так. У меня был нож, которым я пользовался во время еды. Подняв этот нож, я сказал: "За Луи-Филиппа, если он изменит". Последние слова услышали только мои соседи. Остальные, разобрав лишь первую половину фразы, подумали, что я предлагаю тост за здоровье Луи-Филиппа, и начали свистеть.
      В о п р о с. - Итак, вы считаете, что тост за здоровье короля показался этому собранию неуместным?
      О т в е т. - Безусловно.
      В. - Следовательно, просто и ясно предложенный тост за Луи-Филиппа, короля Франции, вызвал порицание присутствующих?
      О. - Да.
      В. - Значит, вы угрожали Луи-Филиппу кинжалом только на случай, если бы он оказался изменником?
      О. - Да.
      В. - Выразили ли вы таким образом ваше личное мнение о том, что король Франции заслуживает удара кинжалом, или стремились побудить кого-нибудь к такого рода действиям?
      О. - Я хотел бы побудить к такого рода действиям только в том случае, если бы Луи-Филипп стал изменником, т. е. вышел бы из рамок законности, чтобы усилить угнетение народа.
      В. - Что заставляет вас думать о возможности нарушения законности со стороны короля?
      О. - Все толкает нас на то, чтобы допустить эту возможность.
      В. - Объясните, что вы имеете в виду.
      О. - Я хочу сказать, что действия правительства без особого труда позволяют предположить, что Луи-Филипп в один прекрасный день окажется способным на измену.
      В. - Следовательно, деятельность правительства заставляет вас предполагать, что король Франции может в один прекрасный день изменить нации?
      О. - Я не утверждаю, что Луи-Филипп обязательно изменит нации, но есть основания думать, что он окажется способным это сделать. Он не представил достаточных гарантий, чтобы избавить нас от такого рода подозрений.
      В. - Значит, вы полагаете, что в мыслях и намерениях короля есть злой умысел?
      О. - Да, господин председатель.
      В. - Вы хорошо поняли вопрос, который вам задан? Своим ответом Вы обвиняете короля Франции в умышленной недобросовестности.
      Г а л у а. - Ответив просто "да", я объяснился недостаточно ясно. Я хочу сказать, что все действия короля, не доказывая еще недобросовестности, позволяют усомниться в его чистосердечии. Так, например, его восшествие на престол было подготовлено весьма заблаговременно.
      Д ю п о н. - В интересах обвиняемого и всего дела вообще я хотел бы сделать одно замечание. Вопросы, касающиеся личных чувств обвиняемого, могут завести судебное разбирательство слишком далеко, что вряд ли будет приятно суду, присяжным или вообще кому бы то ни было. Спрашивая у обвиняемого; какие распоряжения и действия правительства заставляют его усомниться в добрых намерениях короля, г-н председатель вынуждает защиту давать объяснения, которые она считала бы нежелательными. Так, до восшествия короля на престол происходили события, о которых я сам мог бы сообщить весьма любопытные подробности. Но мне кажется, что лучше не забираться в столь высокие сферы.
      П р е д с е д а т е л ь. - Адвокат не сидит на скамье подсудимых. И я не прошу его рассказывать о намерениях своего подзащитного. Впрочем, если допрос подсудимого производится недостаточно тщательно, прокуратура может заявить протест.
      Т о в а р и щ   п р о к у р о р а   М и л л е р. - Руководить ходом разбирательства, безусловно, должен председатель. Однако, если мне позволено выразить свое пожелание, я полностью присоединяюсь к мнению защитника о том, что разбирательство не должно происходить в такой плоскости.
      Д ю п о н. - От этого выиграют все и, в частности, лицо, на которое здесь намекают.
      П р е д с е д а т е л ь (обвиняемому). - С какого времени вы носите с собой этот нож-кинжал?
      Г а л у а. - С седьмого мая. Ужин происходил девятого. " Это просто моя прихоть. Ножи, похожие на мой, брали с собой французские врачи, уезжая ухаживать за ранеными поляками. Тогда мне не удалось достать такой нож. При первом же удобном случае я его заказал.
      П р и с я ж н ы й   Д ю к р о. - Ножи такой формы можно часто встретить в продаже. В прошлом году у меня самого был нож вроде...
      П р е д с е д а т е л ь. - Господа присяжные прекрасно знают, что они не могут принимать участия в разбирательстве в качестве свидетелей.
      На стол перед обвиняемым кладут нож-кинжал, напоминающий тот, который он сделал по заказу.
      Г а л у а. - Это действительно очень важный предмет для процесса! Такими ножами республиканцы, собравшись в "Ванданж де Бургонь", резали кур и индюшек.
      П р е д с е д а т е л ь. - У других приглашенных, значит, тоже были такие ножи?
      Г а л у а. - Пользовались только моим.
      П р е д с е д а т е л ь. - Что сталось с вашим ножом?
      Г а л у а. - Я потерял его в тот же вечер, выходя из ресторана.
      В качестве первого свидетеля вызывается старшина Союза судебных исполнителей суда первой инстанции Пети. Он показывает, что 9 мая в отдельном зале ресторана "Ванданж де Бургонь" состоялся ежегодный банкет корпорации судебных исполнителей. Прогуливаясь в саду, участники банкета слышали через полуоткрытые окна крики, тосты и песни собрания двухсот.
      Д е л э р, поверенный королевского суда, заявляет, что принимал участие в собрании двухсот. Он не слышал, чтобы кто-нибудь предложил тост просто за Республику, хотя это слово фигурировало во многих речах. Свидетель видел, как обвиняемый, сидевший на другом конце стола, поднялся, держа в руках что-то блестевшее, как лезвие ножа. После тоста, которого он не расслышал, поднялся шум.
      П р е д с е д а т е л ь. - Не предлагали ли обвиняемому повторить тост?
      Д е л э р. - Думаю, что предлагали.
      П р е д с е д а т е л ь. - После того, как обвиняемый поднял нож и произнес: "За Луи-Филиппа!", было ли сказано еще: "Если он изменит"?
      Д е л э р. - Я не слышал, но это вполне возможно, потому что после объяснения шум сейчас же прекратился.
      В этот момент за дверью началось волнение. Несколько газетных репортеров, которым служители не разрешали войти в зал, громко требовали, чтобы председатель отменил свое распоряжение. Председатель разрешает войти тем из репортеров, кто сможет удостоверить свою профессию.
      Г о л о с   и з   п у б л и к и. - Зал наполовину пуст
      М и л л е р. - Мы не можем допустить, чтобы сегодня, как и в предыдущие дни, публика приближалась к месту, где сидит суд.
      П р е д с е д а т е л ь (обвиняемому). - Следовательно, провокация, в которой вы признаете себя виновным, носила условный характер?
      Г а л у а. - Вам, конечно, было бы приятнее, если б я просто предложил тост за гибель Луи-Филиппа!
      П р е д с е д а т е л ь. - Вы тяжко оскорбляете собравшихся здесь людей, хотя и не знаете их намерений.
      Г а л у а. - Полагаю, что я достаточно осведомлен.
      М и л л е р. - Свидетель привел в своих письменных показаниях несколько тостов, провозглашенных в его присутствии.
      Д е л э р.- Я сказал, что предлагались тосты за незабвенные времена благородных идеалов.
      Д э н и, метрдотель ресторана "Ванданж де Бургонь", появляется с трехцветной ленточкой в петлице. Он показывает, что двести собравшихся гостей заняли отдельный зал. Окна в сад были полуоткрыты.
      Официанты ресторана Дюрандон и Дезекель показывают, что они слышали в конце ужина слова "республика" и "революция", но не могут сообщить никаких подробностей. "Я был занят уборкой серебра после ужина, - сказал Дезекель, - уверяю вас, это занимало меня гораздо больше, чем все остальное".
      Эконом Р у показывает. - Пили за процветание Республики 1831 года.
      П р е д с е д а т е л ь. - Речь шла прежде всего об июле 1831 года? Говорили: "Пусть он будет горячее июля 1830 года"?
      Р у - Да. Кто-то сказал: "Да здравствует Революция 1831 года!" Говорили еще об ассамблее 1830 года.
      К у э,   П е р о н   и   К р е т о н, судебные исполнители, сообщают те же факты, что и их сотоварищ Пети.
      Другой свидетель, с рукой еще на перевязи после июльского ранения, показывает, что тост Галуа, находившегося довольно далеко от него, вызвал шум. Один из гостей, в форме артиллериста, приблизился к Галуа и оживленно заговорил с ним.
      П р е д с е д а т е л ь (обвиняемому). - Этот человек в форме артиллериста предложил Вам оставить зал?
      Г а л у а. - Этот человек (Густав Друино) выступит как свидетель. Он подходил ко мне только затем, чтобы попросить объяснений по поводу того, что я сказал.
      Г е р е, торговец мясом, показывает. - В то время как я прогуливался в саду, ко мне подошел владелец ресторана "Ванданж де Бургонь" г-н Шарлие и сказал: "Признаюсь, собравшаяся компания здорово мне не нравится". - "Прекрасно вас понимаю, - сказал я ему, - они подняли основательный шум". - "Эти люди произносят такие словечки, что дрожь берет. Остается только пожимать плечами".
      П р е д с е д а т е л ь. - Что вы слышали?
      Г е р е. - Кричали: "Да здравствует республика!" Поздравляли какого-то Распая за то, что он отказался от креста Почетного Легиона. Но я оставался в саду и не стремился присоединиться к господам, которые вели себя столь неприлично, что даже курили в большом салоне. Такого еще никогда здесь не бывало.
      П р е д с е д а т е л ь. - Не заходила ли речь о гильотине?
      Г е р е. - Я слышал, как кричали: "Смерть Филиппу Первому! На гильотину его семью!".
      Г а л у а. - Не угрожал ли свидетель гостям, выходившим в сад?
      Г е ре. - Я никому не угрожал.
      Г а л у а. - Свидетель угрожал многим, в частности литератору Эжену Планиолю, который может это подтвердить, если суд согласится его выслушать. Он ждет внизу на лестнице.
      Г е р е. - Я не совался к этим господам, я с ними не знаком. Я вообще ничего не знаю. Я только сказал, что их любовь к республике хватает торговлю за горло... Это мое мнение, и я на нем настаиваю, потому что страдаю, как все остальные.
      П р е д с е д а т е л ь. - Выражение подобных чувств не может причинить зла.
      А н р и, продавщица ножей, показывает, что продала обвиняемому заказанный им нож за четырнадцать франков (14 фр.). Такие ножи начали делать более двух лет тому назад, но продавались они плохо.
      Г у с т а в   Д р у и н о, писатель, вызванный в качестве свидетеля, появляется в черном фраке с трехцветной ленточкой. Его вид вызывает живейшее любопытство. Присутствующие вспоминают, что судебный следователь уже приговорил его к двумстам франкам штрафа за то, что он отказался давать свидетельские показания, мотивируя это тем, что по закону нельзя требовать сведений о происшествии, имевшем место на дружеском банкете.
      П р е д с е д а т е л ь. - Поднимите правую руку.
      Д р у и н о. - Я не хочу приносить присягу. Из протокола следствия Вы должны знать, что я не чувствую себя ни обязанным, ни расположенным разглашать что бы то ни было из происшедшего на частном банкете. Я никоим образом не собираюсь оскорблять правосудие, но полагаю, что вправе не отвечать ни на какие вопросы по этому делу.
      П р е д с е д а т е л ь. - Заявляю вам, что перед лицом правосудия каждый обязан давать показания по поводу любых фактов, интересующих суд, если только в силу своей профессии допрашиваемый не располагает сведениями, которые он по закону обязан сохранять в тайне.
      Д р у и н о. - Здесь случай особый. Я не могу рассказывать о том, что происходило в дружеской обстановке праздника.
      П р е д с е д а т е л ь. - Вы настаиваете на том, что не можете давать показаний?
      Д р у и н о. - Это мое официальное заявление.
      Т о в а р и щ   п р о к у р о р а. - Вот письмо, направленное вами судебному следователю:
      "Будучи вызванным в суд для дачи показаний, я начинаю с протеста против огласки, которой некоторые газеты предали слова, сказанные мной: перед тем, как я покинул зал из-за того, что были произнесены тосты, противоречащие моим политическим взглядам:... Я отказываюсь приносить присягу, потому что я не обязан и не хочу предавать гласности ничего из того, что происходило на частном банкете: Если бы я владел секретом, от которого зависит безопасность государства, я открыл бы его, не колеблясь ни одной минуты, поскольку это мой долг. Но в данном случае, по совести и чести, я чувствую себя правым. Я никогда не был доносчиком. В конце концов, если я буду осужден по гражданским законам, меня оправдает "моя совесть".
      Теперь, продолжает Миллер, - я прошу разрешения сделать несколько замечаний.
      Д р у и н о. - Разрешения... несколько замечаний превратятся в допрос.
      Т о в а р и щ   п р о к у р о р а. - Я хочу сделать всего лишь несколько замечаний. Может быть, они Вас убедят, может быть, нет. Вы сами отметили в письме очень справедливое различие. Вы говорите, что ни в коем случае не хотели бы быть доносчиком и тем не менее без колебаний открыли бы тайну, от которой зависит безопасность государства. Но в этом случае каждый гражданин обязан не только давать показания по требованию правосудия, но и по собственной инициативе сообщать об известных ему покушениях и заговорах.
      Д р у и н о. - Закон чести пишется не на тленной бумаге, он запечатлен в душе каждого. Совесть говорит мне, что я не должен давать показания о том, что происходило во время дружеского излияния чувств.
      Т о в а р и щ   п р о к у р о р а. - Многие свидетели придерживаются в этом вопросе другой точки зрения. Ввиду отказа принести присягу мы обвиняем господина Друино...
      Д р у и н о. - Позвольте... Меня уже приговорили к штрафу. Я напоминаю о правиле non bis in idem [21].
      М и л л е р. - Вас осудили за один проступок, вы совершили другой. Мы требуем, чтобы свидетеля приговорили к новому штрафу в сто франков на основании статьи 80 Уголовного кодекса.
      Д р у и н о. - Если я должен подвергнуться наказанию дважды, я покоряюсь. Я не собираюсь нарушать гражданских законов.
      П р е д с е д а т е л ь. - Не хотите ли вы, чтобы суд предложил адвокату выступить в вашу защиту?
      Д р у и н о. - Нет. Я не меняю своих намерений.
      Д ю п о н. - Мне не хотелось бы создавать лишние затруднения по поводу предыдущих свидетельских показаний, однако я надеюсь доказать, что, поскольку дело не получило никакой огласки, свидетелей вообще не следовало вызывать.
      Д р у и н о. - Благодарю вас, г-н Дюпон, за любезность, но я не собирался брать защитника.
      Суд удаляется в совещательную комнату и после часового обсуждения объявляет следующий приговор:
      "Исходя из того, что любой свидетель, будучи на законном основании вызван в суд, обязан давать показания каждый раз, когда эти показания необходимы, и что, отказываясь выполнить это требование, он каждый раз снова оказывается виновным в совершении проступка, подлежащего наказанию; исходя из того, что свидетель не может судить о фактах, которые он призван засвидетельствовать, и не имеет права уклоняться от дачи показаний на том основании, что происшествие, послужившее причиной судебного преследования, не является преступлением; исходя из того, что указанный свидетель не принадлежит к числу лиц, которых закон обязывает хранить тайну, суд приговаривает г-на Густава Друино к ста франкам штрафа и к возмещению судебных издержек".
      Д р у и н о (из зала). - Суд, как мне кажется, не исходил из правила поп bis in idem, о котором я напоминал.
      П р е д с е д а т е л ь. - Суд обсудил ваши доводы; приговор вынесен.
      Начинается допрос свидетелей, вызванных по просьбе обвиняемого. Л е к о н т, аптекарь, один из организаторов банкета, и Г у й я р, Б и л л а р, О д у е н, К а м а л о н и К ю п е показывают, что, когда обвиняемый произнес первую часть тоста: "За Луи-Филиппа!", среди собравшихся началось сильное волнение. Шум помешал услышать последние слова: "Если он изменит клятве". После того, как Галуа объяснил и дополнил свою мысль, свистки и шиканье сменились аплодисментами.
      Дюпон просит председателя употребить свою личную власть, чтобы заставить суд выслушать г-на Ю б е р а, председательствовавшего на банкете, и г-на Р а с п а я, в честь которого отчасти и было организовано это торжество. Оба свидетеля находятся в зале. Их немедленно вызывают.
      Ю б е р, сорока четырех лет, бывший нотариус, показывает. - Мы договорились, что ни один тост, не сообщенный предварительно устроителям и председателю банкета, не будет произнесен. Многие тосты касались Республики и Конвента, но все тосты в честь Конвента имели своей единственной целью прославление отваги и патриотизма, проявленных его членами в столь критических обстоятельствах. Совершенно неверно, что произносились тосты за Робеспьера и за Гору. Возможно, что в каком-нибудь уголке зала некоторые из присутствовавших исподтишка выражали желание предложить тосты такого рода, но на самом деле ничего подобного сказано не было. Пресловутый тост за революцию 1831 года - досадное недоразумение. Я предложил тост за революции 1789 и 1830 годов и за гражданина Декомбиза, награжденного орденом за участие во взятии Бастилии во время первой революции и в баррикадных боях во время второй. Гражданин Декомбиз хотел ответить, но так как волнение и скромность мешали ему ясно выражать свои мысли, он попросил одного из соседей выступить вместо него. Сосед хотел предложить тост за молодых бойцов, сражавшихся на баррикадах, и за всех участников революции 1830 года. По ошибке он сказал 1831 года, но, заметив вызванное этим волнение, сейчас же извинился за свой промах. Еще один тост оказался совершенно искаженным. Было сказано:
      "За солнце июля! Чтобы оно согревало нас, но больше не ослепляло!" Эти слова совершенно неправильно истолковали как призыв к новой революции. Досадно, что подобные недоразумения значатся в обвинительном акте и что сам обвиняемый их в какой-то степени подтвердил, приписав участникам собрания намерения, каких они, безусловно, не имели.
      Г а л у а. - Обвинять подсудимого в легкомыслии - плохой способ его защитить.
      Ю б е р. - Вы приписали собравшимся некоторые взгляды, которые я должен опровергнуть в ваших же собственных интересах.
      Р а с п а й, писатель. - Я сидел справа от председателя и слышал шум на другом конце стола. Здесь говорили, что один из гостей крикнул: "Да здравствует Луи-Филипп!" и что после этого послышались свистки. Я заявляю: в таком собрании, как наше, никто не стал бы высказываться ни за, ни против Луи-Филиппа. Наше собрание было дружеским, а не политическим. Настоящий республиканец, уже в силу своих принципов, никогда не предложит тост за какое-нибудь отдельное лицо, ибо люди меняются, а дела остаются. Вы никогда не услышите, чтобы кто-нибудь из наших сторонников воскликнул: "Да здравствует такой-то!", потому что тот, кто сегодня наш друг, завтра может стать нашим врагом. Потом я узнал, что причиной беспорядка явился г-н Галуа, но я не слышал ни тоста, ни объяснения.
      Товарищ прокурора М и л л е р берет слово для обвинительной речи. - Обвиняемый гордится смелостью своих высказываний. Однако сегодня он впервые попытался смягчить недопустимые слова, произнесенные им самим. До сих пор он не говорил, что, призывая весьма недвусмысленно к покушению на Луи-Филиппа, он добавлял: "Если он изменит своим клятвам".
      Все ответы, данные им во время следствия, совершенно не согласуются с этим новым положением.
      Рассматривая вопрос о гласности, органы прокуратуры опираются на показания официантов, из которых следует, что значительная часть того; что говорилось в зале, через полуоткрытые окна была слышна снаружи. В многочисленных постановлениях кассационного суда говорится, что рестораны и трактиры - места в основном общественные. Поэтому очевидно, что обвиняемый виноват в подстрекательстве к покушению на жизнь и личность короля в общественном месте.
      Г а л у а представляет различные объяснения, частично импровизированные, частично написанные заранее. Он заявляет, что мысленно был рядом со всеми патриотами, в течение месяца представавшими перед судом присяжных, и что он имеет столько же оснований быть осужденным или оправданным, сколько и они.
      - Не от меня зависело, - сказал он, - что я не сидел на этой скамье в прошлую субботу и что мне тоже не грозили кулаком.
      - Люди Реставрации, -продолжает Галуа, - полюбуйтесь, плодами трудов своих: вы обещали, что больше не будет бунтовщиков. Но бунтовщики есть!... Карл Х был во сто раз изворотливее вас.
      П р е д с е д а т е л ь. - Вы уклонились от собственной защиты, в ваших интересах... Вы сделаете лучше, если передадите слово своему адвокату.
      Г а л у а. - Я кончаю... Вы дети! Вы положили наши головы на плаху, но у вас не хватает cилы опустить топор.
      И мы, дети, но мы стремимся вперед, полные сил и отваги. Грязь никогда не коснется души республиканца. А, вы, вы тоже дети, стремящиеся... Мы многое могли бы оказать и привести в замешательство наших обвинителей. Пусть они не принимают наше молчание за знак согласия...
      П р е д с е д а т е л ь. - Здесь в ваших собственных интересах я вас прерву.
      Г а л у а. - Вы мне нисколько не помешали, я кончил.
      Защитник обвиняемого Д ю п о н ограничился рассмотрением вопроса о гласности. - Кассационный суд несколько дней тому назад аннулировал решение суда присяжных департамента Дё-Севр, приговорившего Де ла Тура дю Пен Гувене к тюремному заключению за произнесение мятежных речей в кабаре. Приговор был отменен за отсутствием необходимого состава преступления, поскольку суд присяжных не установил, что речь произносилась публично.
      Применяя тот же принцип к данному делу, г-н Дюпон сделал вывод, что обвиняемый не совершил никакого правонарушения.
      Председатель суда Ноден подвел итоги обсуждения.
      После получасового совещания присяжные ответили на единственный вопрос, который был им задан:
      - Нет, обвиняемый не виновен.
      Эварист Галуа был признан невиновным и отпущен на свободу.


5

ОТЧЕТЫ О ЗАСЕДАНИЯХ АКАДЕМИИ НАУК

      Заседание от 25 мая 1829 года

      Алгебраические исследования г-на Эвариста Галуа, представленные г-ном Коши, посланы на рассмотрение г-дам...

      Заседание от 1 июня 1829 года

      Г-н Коши представляет от имени г-на Галуа рукопись, озаглавленную "Исследования алгебраических уравнений простой степени". Г-да Пуассон и Коши назначаются рецензентами.

      Заседание от 17 января 1831 года

      Мемуар г-на Галуа об условиях разрешимости уравнений в радикалах послан на рассмотрение г-дам Лакруа и Пуассону.

      Заседание от 4 апреля 1831 года

      Жалоба г-на Галуа, касающаяся его мемуара об уравнениях, послана рецензентам, г-дам Лакруа и Пуассону.

      Заседание от 11 июля 1831 года

      Г-да Лакруа и Пуассон делают следующее сообщение о мемуаре г-на Галуа об условиях разрешимости в радикалах.
      Цель, которую автор поставил себе в этом мемуаре, состоит в доказательстве теоремы, сформулированной следующим образом:
      "Чтобы неприводимое уравнение простой степени можно было разрешить в радикалах, необходимо и достаточно, чтобы при некоторых двух известных его корнях остальные корни выражались рационально".
      Во всяком случае, мы сделали все от нас зависящее, чтобы понять доказательство г-на Галуа. Его рассуждения не обладают ни достаточной ясностью, ни достаточной полнотой для того, чтобы мы могли судить об их точности, поэтому мы не в состоянии дать о них представление в этом докладе. Автор заявляет, что теорема, составляющая основное содержание его мемуара, является частью общей теории, имеющей много других приложений.
      В целом ряде случаев различные части одной и той же теории оказываются взаимно поясняющими друг друга, так что их легче понять вместе, чем по отдельности. Поэтому, прежде чем высказать окончательное мнение, следует подождать, пока автор опубликует свою работу целиком; имеющуюся же пока часть в том виде, в каком она представлена в Академию, мы не можем оценить положительно.
      Следуют подписи: Лакруа, Пуассон - докладчики. Академия утверждает заключение, предложенное в докладе.


6

БИБЛИОГРАФИЯ МАТЕМАТИЧЕСКИХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ГАЛУА

      1. В "Анналах чистой и прикладной математики", периодическом сборнике, выпускаемом Ж. Д. Жерго-ном, профессором факультета наук в Монпелье:
      Э в а р и с т Г а л у а, воспитанник коллежа Луи-ле-Гран, Доказательство одной теоремы о периодических непрерывных дробях. Том XIX. Годы 1828-1829, с. 294.
      Э в а р и с т Г а л у а, воспитанник Нормальной школы, Заметки по некоторым вопросам анализа. Том XXI. Годы 1830-1831, с. 182.
      2. В "Бюллетене математических, физических и химических наук", выпускаемом Феррюсаком:
      Э. Г а л у а, Анализ одного мемуара об алгебраическом решении уравнений. Апрельская тетрадь за 1830 год, с. 271.
      Э. Г а л у а, Заметки об алгебраическом решении уравнений. Заметки по теории чисел. Июньская тетрадь за 1830 год, с. 413 и 428.

П о с м е р т н ы е  п у б л и к а ц и и.

      Все предыдущие произведения и:
      Письмо Огюсту Шевалье;
      Мемуар об условиях разрешимости уравнений в радикалах;
      Уравнения, которые разрешимы в радикалах
. Найдено в бумагах Галуа. Опубликовано в 1846 году в "Журнале чистой и прикладной математики" Жозефа Лиувилля (т. XI).
      Собрание математических трудов Э. Галуа было издано в 1897 году Французским математическим обществом с предисловием Эмиля Пикара (изд-во Готье-Виллар и сын). В 1951 году вышло новое издание.
      Отдельные математические заметки Галуа, не вошедшие в собрание сочинений, были опубликованы Жюлем Таннери в "Бюллетене математических наук" (2-я серия, т. XXX-XXXI, 1906-1907 гг.). В 1908 году они были изданы в виде книги под названием "Рукописи Эвариста Галуа" (изд-во Готье-Виллар).
      [На русском языке есть книга:
      Г а л у а Э. Сочинения. - М.; Л.: ОНТИ, 1936.
      Она содержит математические работы Галуа и статью Дюпюи "Жизнь Эвариста Галуа". - Ред.]



[15] Речь идет об Анфантене
[16] Зоил - древнегреческий историк и критик. Выступал с резкими нападками на Гомера. Враждебное отношение к Зоилу со стороны наиболее авторитетного философа древности Аристотеля привело к тому, что в дальнейшем это имя стало нарицательным для злобных и несправедливых критиков
[17] То есть готический
[18] Юзеф Вронский (1778 - 1853) - польский математик, много лет работавший во Франции. В настоящее время известен в связи с введенным им функциональным определителем ("вронскианом"). Современникам, однако, были более известны его поиски универсальных математических формул и методов; эти его работы, весьма неясно изложенные, вызывали у большинства математиков недоумение
[19] Смысл приведенных здесь отдельных замечаний неясен, так как неизвестно, по какому поводу они написаны
[20] Гора - название наиболее революционной партии в эпоху Французской революции, члены которой занимали в расположенном амфитеатром зале заседаний Конвента верхние ряды скамеек
[21] Non bis in idem (лат.) - за один проступок не наказывают дважды


(*) Инструкция о реорганизации Политехнической школы позволяет надеяться, что в будущем экзаменаторы будут назначаться по представлению Академии наук. Но неизвестно, будет ли такое назначение происходить ежегодно или только в случае появления вакантных мест. Мы предпочли бы, чтобы должность экзаменатора была временной и назначение на нее производилось непосредственно перед экзаменом
(*) Это единственное письмо, которое публикуется в отрывках. За исключением начала и конца, приведенных здесь, оно полностью посвящено математике
(*) На обратной стороне листка Галуа написал четыре имени: В Деланнуа Н. Лебон, Ф. Жервэ и О. Шевалье. Возможно, что письмо адресовано Н. Лебону и В. Деланнуа (кто они, неизвестно до сих пор)



 
 
В библиотеку
Содержание
Продолжение