"Мы идем с войной для мира"Эпилог

"Мы идем с войной для мира"



 

 

Л. А. Симанский - матери.

11 января 1813 г. Город Иогансбург(1)

Любезнейшая матушка!

Вот уже другой раз как я поздравляю вас теперь уже с прошедшим днем Нового года, не зная, как вы оный провели, и не имея никакого вот уже пятый месяц известия о вашем и любезнейших братцев здоровье. Я уже почти не знаю, что писать, тревожение мыслей много препятствует мне вольному их обращению. <...>

Накануне праздника рождества Христова выступили мы из Вильны и пришли к местечку Меречу(2) на самых границах, там простояли несколько дней. Первый же день нового года обновлен был переходом всей гвардии за границу. Государь, который от самой Вильны вместе с главнокомандующим сопутствуют полкам гвардии в их переходах, также в оный день перешел с ними за границу и, проезжав оные, поздравлял их, начав сей год оным переходом. Я в тот день стоял в карауле у государя с ротой. Он находился тогда в местечке Лейпунах(3) и стоял на панском дворе. <...>

Итак, мы из герцогства Варшавского пришли теперь в Пруссию и, как известно, дойдя до г. Виленбурха(4) , остановились на несколько дней там. Дальнейшего же похода далее и куда теперь еще неизвестно, но говорят все разное, а именно, что идем до Стразбурга(5) , также до г. Торуна на Висле и даже до Дрездена, где будто назначен будет конгресс нашего государя с прочими королевствами. Другие же новости хотя мы находимся и ближе к оным, нежели вы, но столь бывают ложны, что даже нельзя поверить, откуда бы могло произойти их начало. <...>

 

Н. Н. Мордвинова - С. Н. Корсакову.

20 января 1813 г. Пенза

Долго, долго, любезнейший братец, лишены мы были радости читать строки, писаны вами, и вы можете себе вообразить восторг наш, когда мы увидели в руках маминькиных письмо. От кого? - от любимого нашего братца. И когда? - в самый день его рождения; ничего на свете не могло не соделать щастливее в тот день, для нас толь памятный, как разве единое ваше присутствие. О, любезнейший братец, ежели б вы знали, какие тяжкие минуты протекли с тех пор, как мы с вам расстались. Вспоминая о вас, какое мучительное чувство ощущала, когда представляла я себе, где вы. Любезный братец, ничем вы не могли меня столь обрадовать, как вашим признанием, что вы в мыслях ваших переменились и что единая только опасность Отечества может впредь понудить вас принят [ь] ся еще раз за оружие. Сколько раз мы вам повторяли, что чувствительная ваша душа не могла бы стерпеть видеть ужаснейшее зрелище так, как вы сами сказали в письме своем, страждущего человечества. Нет, любезный наш братец, война не для нежных сердец, и я уверена, что если б не пылающая ваша любовь к Отечеству не возбуждала и подкрепляла вас, то вы давно бы оставили поле брани. Ни почести, ни слава,- ничто не может заглушить в сердце вашем сострадание ваше к ближним, ежеминутно оскорбляемое, видя изуроденных своих сотоварищей. <...>

Прощайте, любезный друг и братец, не нужно уверять, сколь было радостно мне слышать все похвалы и отличия, которые вы получали, вы знаете, сколь вас любит Н. М.

Прочитав мое письмо, оно мне показалось очень невесело, простите меня любезный братец.

 

В. С. Норов - матери.

14 февраля 1813 г. Елитов

Переход через Вислу. Первая четверть XIX в.После того сражения под Красным, о котором я вам писал из Вильны, более мы не дрались с французами. Одни только казаки преследуют их. После быстрого и трудного марша, наконец, остановились мы на границах Силезии или Немецкой империи(6) , чтоб дать время идущим к нам из России подкреплениям к нам присоединиться. Сверх сего, суровость времени препятствует несколько военным действиям, но с открытием весны надо ожидать начатия оных. Сколь война сия ни была кровопролитна, но мы скорее желаем еще сражения, чтобы получить твердый и полезный мир для отечества нашего. Мы оставили Россию и идем теперь в иностранных землях, но не для завладения оными, а для их спасения. Надо даровать мир и спокойствие Европе, говорит нам государь наш, и мы идем на Запад с войною для мира. До сих пор мы сражались для спокойствия нашего отечества, теперь будем сражаться для спокойствия всей Европы. Надо пользоваться разстройством неприятеля, чтобы не дать ему усилиться. Бог и победа всегда с нами, и мы идем вперед.

 

Д. П. Трощинский - М. И. Кутузову.

26 марта 1813 г. [Полтава]

Светлейший князь, милостивый государь!

Где письмо застанет вашу светлость, не понимаю: вы такими исполинскими шагами подвигаетесь вперед! Да благословит господь ваши подвиги! Да приведет он Австрию в познание истины, да подымет на ноги Германию, да сломит рукою вашею рог строптивого врага и устами вашими да дарует мирови мир - сей бессмертный и благопамятный венец спасителя России и освободителя Европы! Вот мои и всеобщие желания, сопровождающие вас на блистательном поприще, по которому, видимо, ведет вас всемогущая рука. Утомлен мыслями, гоняясь за вами по пространному пути славы, возвращаюсь в малый круг мой и, оставя героя, хочу побеседовать с другом, с благодетелем.

 

А. А. Закревский - М. С. Воронцову.

29 апреля [1813 г.]. Бауцен

<...> Не бойтесь, почтеннейший граф, уж мы успели наделать глупостей вместе с графом Витгенштейном, который много на себя берет и ничего не смыслит. Он командует всею главною армиею и пруссаками(7) . Бестолковщина такая, что никто ничего понять не может. Вы, я думаю, уже известны о скоропостижном нашем сражении, бывшем 20-го числа при Люцене(8) . Дело было беспутное, о котором описания делать никакого не буду, а только скажу вам, что было в оном деле 7 главнокомандующих, всякий по своему умению приказывал, и после сей отличной победы, как уверяют всех сии главнокомандующие, мы уже в Бауцене и отступили от Люцена 20 миль, и несчастный Дрезден уже в руках злодея.

По отступлению нашему, которое мы делаем, можно судить, что плану никакого нет. Михайла Богданович 1-го мая будет в Саган, Sagan(9) , не знаю, что теперь будет, и что с ним сделают: будет ли он главнокомандующий всех армий или нет? (10) Сего крайне не желают люди, живущие в главной квартире, а служащие в линии душевно сего желают, да и польза службы сего требует. Но граф Витгенштейн быть главнокомандующим не может и не в состоянии: эту справедливость все ему отдают.

Тормасов заболел и поехал в Петербург. Г. Витгенштейн как главнокомандующий за дело, бывшее 20-го числа, получил Андреевскую ленту. Коновницын - ранен и получил 25 т. рублей. <...> Государь надел на прусского короля 4-го [класса] Георгия, а король на нашего надел новый военный орден 3-го класса. Вот какие у нас игрушки! По желанию г. Витгенштейна здесь идут перемены ужасные. У нас гении как скоро появились! Фельдмаршал умер, и тело его повезли в Петербург(11).

 

В. С. Норов - матери.

20 мая 1813 г.

Лагерь под Швейдницом(12)

Переноска раненого русского офицера. Первая четверть XIX в.Я писал вам из лагеря под Бауценом, что мыготовились к сражению. На другой и третий день атаковали нас французы в превосходных силах в нашей позиции. Сражение(13) продолжалось два дня сряду, 9-го и 10-го. Наш полк прикрывал батареи, коими французы с дьявольскою силою стремились овладеть, но мы не дали им завладеть ни одним колесом. Здесь были мы четыре часа в перекрестном огне; около меня убито и ранено 230 человек. Меня самого крепко ударило выхваченною ядром землею, но ничего не сделало. Я имею счастье быть представлену в другой раз в числе отличившихся. Сам государь и прусский король подвергали себя немалой опасности. Сколь ни лестно наше ремесло, однако же мы все желали бы скорого окончания сей войны, ибо наскучило стоять на биваках и зачастую по два и по три дня почти не евши. Но мы рады все терпеть, если бы только знали, что доставим славный мир нашему отечеству. <...>

 

К. Н. Батюшков - Н. И. Гнедичу.

30 октября 1813 г. Веймар

<...> Наконец, 4-го числа в 9 часов утра началось жаркое дело(14). С самого утра я был на коне. Генерал(15) осматривал посты и выстрелы фланкеров из любопытства, разъезжал несколько часов сряду под ядрами, под пулями в прусской цепи, и я был невольным свидетелем ужаснейшего сражения. <...> Огонь ужасный! Ядра и гранаты сыпались, как град. Иные минуты напоминали Бородино. Часу в 3-м начали свистать пули. Мы находились против густой цепи неприятеля, и я снова имел счастье быть свидетелем храбрости наших гренадеров. <...> Признаюсь тебе, что для меня были ужасные минуты, особливо те, когда генерал посылал меня с приказаниями то в ту, то в другую сторону, то к пруссакам, то к австрийцам, и я разъезжал один по грудам тел убитых и умирающих. Не подумай, чтоб это была риторическая фигура. Ужаснее сего поля сражения я в жизни моей не видал и долго не увижу. <...> Ядра свистали над головой и все мимо. Дело час от часу становилось жарчее. Колонны наши продвигались торжественно к городу. По всему можно было угадать расстройство и нерешимость Наполеоновых войск. Какая ужасная и великолепная картина! Вдали Лейпцик с высокими башнями, кругом его гремят три сильные армии: Щварценберга, где находились и мы, Бенигсена - направо, а за Лейпциком - наследного принца(16). И все три армии, как одушевленные предчувствием победы, в чудесном устройстве теснили неприятеля к Лейпцику. Он был окружен, разбит, бежал. Ты знаешь последствия сих сражений. Мы победили совершенно. <...>

 

Н. Н. Раевский - А. Н. Самойлову.

2 ноября [1813 г.]. Веймар

<...> О успехах наших вы должны быть известны. Не великий Наполеон ушел за Рейн едва ли с 30-ю тысячами своей армии(17). Баварцы, баденцы, саксонцы, вестфальцы,- все поднялось против него. Теперь опишу вкратце мое приключение. Я почти здоров, был ранен в грудь пулею в 60 шагах. Фуфайка на вате спасла меня, ее пуля не пробила, но сделала глубокую рану в том месте, где душка(18) примыкает к груди, и где все жилы шейные и ручные сходятся. Я пренебрег раной, был шесть [дней] при корпусе на лошади, наконец, под Веймаром лихорадка и жестокие боли положили меня в постелю. После девятидневных несносных мучений перенесли меня сюда. Здесь вынули из груди семь костей, но я в груди никакой боли не чувствую и скоро закрывать будут рану, только рукой правой не владею и в плече еще чувствую боль. Здесь наши обе великие княгини, которые всякий день присылают обо мне наведываться, и после завтрего я в сертуке им представлюсь. Государь меня произвел(19). Австрийский прислал маленький крест Марии-Терезии, чрез две недели я думаю ехать в армию. Я пишу через силу, оттого пишу мало. Впрочем, вы, верно, все знаете. <...>

 

Г. С. Батеньков - матери.

25 ноября 1813 г. Город Дармшта[д]т

Милостивая государыня матушка!

Было время, в которое обманчивое воображение представляло мне счастливую ту минуту, в которую оставлю я мое отечество и пойду обозревать места отдаленные! Но сердце, исполненное к вам любви, изменило мне в самую минуту разлуки. На берегах Тобола еще проливались слезы мои. Час от часу потом удалялся я от вас, сердце грустело более и более, и наконец, я уверился, что без вас не могу быть счастливым. Но возвратить нельзя прошедшего, и мне остается одно утешение - писать к вам. Редко я имею возможность исполнять ето, служба отнимает много времени, а война лишает часто и самих способов, так что я благословляю тот день, в который могу испросить себе благословение ваше, которое подкрепляет меня в трудах и спасает в опасностях.

Хотя нет еще перемирия, но войска главной армии спокойно расположились на кантонир-квартирах(20). Мы сперва блокировали крепость Майнц, теперь же [нас] сменил другой корпус, и мы отдыхаем. Ни малого недостатка ни в чем здесь не встречали, ибо земля довольно богата. Впрочем, совершенно неизвестно, начнутся ли опять военные действия или заключат мир. Все желают мира, хотя с другой стороны, война и обещает новые блистательные почести и славу оружию союзных войск. Сражение под Лейбцигом было решительным ударом для неприятеля. Там пали силы его, вторично противу нас собранные; не будет мира, то разрушим и третью армию, которую он собирает. Об етом можно говорить надежно, ибо мы привыкли уже на каждом шаге торжествовать над французами.

В деньгах, платье и ни в чем я не имею теперь нужды. Следственно, вы можете меньше заботиться обо мне. Пишите чаще, письма доходят всегда исправно и служат большим утешением в сердечной об вас тоске. Прощайте. <...>

 

М. И. Платов - А. И. Горчакову.

9 января 1814 г. Селение Донреми(21)

Милостивый государь, князь Алексей Иванович!

Имею удовольствие при сем случае свидетельствовать вашему сиятельству истинное почтение мое и уведомить, что военные дела наши идут, благодарение богу, хорошо, и сегодня повстречавшаяся неприятельская партия из корпуса маршала Виктора из города Вокулёр разбита моими казаками при деревне Ере. Начальник оной и более двадцати драгун взяты в плен, много побито, и из всей партии спаслись только двое французов бегством. Я пишу вам из селения дон-Реми, что на реке Мёзе. Селение сие известно в истории французской рождением славной девицы Жан-Дарк, избавительницы Франции.

Отсюда завтрашний день с корпусом моим последую чрез города Жуанвиль, Бар-сюр-Об к городу Бар-сюр-Сен, что на Дижонской дороге, дабы отрезать неприятеля, в Дижоне находящегося, и действовать по дороге к Парижу. (...)

 

К. Н. Батюшков - Н. И. Гнедичу.

27 марта 1814 г.


juissi-sur-Seine, в окрестностях Парижа

<...> С высоты Монтерля я увидел Париж, покрытый густым туманом, бесконечный ряд зданий, над которыми господствует Notre-Dame с высокими башнями. Признаюсь, сердце затрепетало от радости! Сколько воспоминаний! Здесь ворота Трона, влево Венсен, там высоты Монмартра, куда устремлено движение наших войск. Но ружейная пальба час от часу становилась сильнее и сильнее. Мы подвигались вперед с большим уроном через Баньолет к Бельвилю, предместью Парижа. Все высоты заняты артиллерией - еще минута, и Париж засыпан ядрами! Желать ли сего? Французы выслали офицера с переговорами, и пушки замолчали. Раненые русские офицеры проходили мимо нас и поздравляли с победой. "Слава богу! Мы увидели Париж с шпагою в руках! Мы отметили за Москву!" - повторяли солдаты, перевязывая раны свои. <...>

На другой день поутру генерал(22) поехал к государю в Bondy. <...> Переговоры кончились, и государь, король прусский, Шварценберг, Барклай с многочисленною свитою поскакали в Париж. По обеим сторонам дороги стояла гвардия. "Ура" гремело со всех сторон. Чувство, с которым победители въезжали в Париж, неизъяснимо.

Торжественное вступление союзных монархов в Париж. 19(31) марта 1814 г. 1815Наконец, мы в Париже. Теперь вообрази себе море народа на улицах. Окна, заборы, кровли, деревья бульвара,- все, все покрыто людьми обоих полов. Все машет руками, кивает головой, все в конвульзии, все кричит: "Vive Alexandre, vivent les Russes! Vive Guillaume, vive 1'empereur d'Autriche! Vive Louis, vive le roi, vive la paix!" Кричит, нет, воет, ревет. "Montrez nous le beau, le magnanime Alexandre!" "Messieurs, le voila en habit vert avec le roi de Prusse". "Vous etes bien obligeant, mon officier", и держа меня за стремя, кричит: "Vive Alexandre, a bas le tyran!" "Ah, qu'ils sont beaux, ces Russes! Mais, monsieur, on vous prendrait pour un Francais". "Много чести, милостивый государь. Я, право, этого не стою!" "Mais c'est que vous n'avez pas d'accent", и после того: "Vive Alexandre, vivent les Russes, les heros du Nord!" (23)

Государь среди волн народа остановился у полей Елисейских. Мимо его прошли войска в совершенном устройстве. Народ был в восхищении, а мой казак, кивая головою, говорил мне: "Ваше благородие, они с ума сошли". "Давно!" - отвечал я, помирая со смеху.

Но у меня голова закружилась от шуму. Я сошел с лошади, и народ обступил и меня, и лошадь. В числе народа были и порядочные люди, и прекрасные женщины, которые взапуски делали мне странные вопросы: отчего у меня белокурые волосы, отчего они длинны? "В Париже их носят короче. Артист Dulong вас обстрижет по моде". "И так хорошо",- говорили женщины. "Посмотри, у него кольцо на руке. Видно, и в России носят кольца. Мундир очень прост! C'est le bon genre! Какая длинная лошадь! Степная, верно, степная, cheval du desert! Посторонитесь, господа, артиллерия! Какие длинные пушки, длиннее наших. Ah, bon Dieu, quel Calmok!" И после того: "Vive le roi, la paix! Mais avouez, mon officier, que Paris est bien beau?" (24) "Какие у него белые волосы!" "От снегу",- сказал старик, пожимая плечами. Не знаю, от тепла или от снегу, подумал я, но вы, друзья мои, давно рассорились с здравым рассудком.

Заметь, что в толпе были лица ужасные, физиономии страшные, которые живо напоминают Маратов и Дантонов, в лохмотьях, в больших колпаках и шляпах, и возле них прекрасные дети, прелестнейшие женщины.

Мы поворотили влево к place Vandome(25), где толпа час от часу становилась сильнее. На этой площади поставлен монумент большой армии.

Славная Троянская колонна! (26) Я ее увидел в первый раз и в какую минуту! Народ, окружив ее со всех сторон, кричал беспрестанно: "A bas le tyran!" (27) Один смельчак взлез наверх и надел веревку на ноги Наполеона, которого бронзовая статуя венчает столб. "Надень на шею тирану",- кричал народ. "Зачем вы это делаете?" "Высоко залез!" - отвечали мне. "Хорошо, прекрасно! Теперь тяните вниз; мы его вдребезги разобьем, а барельефы останутся. Мы кровью их купили, кровью гренадер наших. Пусть ими любуются потомки наши!" Но в первый день не могли сломать медного Наполеона: мы поставили часового у колонны. На доске внизу я прочитал: Napolio, Imp. Aug. monumentum(28) и проч. Суета сует! Суета, мой друг! Из рук его выпали и меч, и победа! И та самая чернь, и ветреная и неблагодарная, часто неблагодарная, накинула веревку на голову Napolio, Imp. Aug., и тот самый неистовый, который кричал несколько лет тому назад: "Задавите короля кишками попов", тот самый неистовый кричит теперь: "Русские, спасители наши, дайте нам Бурбонов! Низложите тирана! Что нам в победах? Торговлю, торговлю!"

О, чудесный народ парижский, народ, достойный сожаления и смеха! От шума у меня голова кружилась беспрестанно; что же будет в Пале-рояль, где ожидает меня обед и товарищи? Мимо французского театра пробрался я к Пале-рояль в средоточие шума, бегания, девок, новостей, роскоши, нищеты, разврата. Кто не видел Пале-рояль, тот не может иметь о нем понятия. В лучшем кофейном доме или, вернее, ресторации, у славного Very мы ели устрицы и запивали их шампанским за здравие нашего государя, доброго царя нашего. Отдохнув немного, мы обошли лавки и кофейные дома, подземелья, шинки, жаровни каштанов и проч. Ночь меня застала посреди Пале-рояля. Теперь новые явления: нимфы радости, которых бесстыдство превышает все. Не офицеры за ними бегали, а оне за офицерами. Это продолжалось до полуночи при шуме народной толпы, при звуке рюмок в ближних кофейных домах и при звуке арф и скрыпок... Все кружилось, пока

"Свет в черепке погас, и близок стал сундук" (29).

О, Пушкин, Пушкин!

<...> На другой день поутру увидел снова Париж или ряды улиц, покрытых бесчисленным народом, но отчета себе ни в чем отдать не могу. Необыкновенная усталость после трудов военных, о которых вы, сидни, и понятия не имеете, тому причиною. Скажу тебе, что я видел Сену с ее широкими и по большей части безобразными мостами, видел Тюльери, Триумфальные врата, Лувр, Notre-Dame и множество улиц,- и только, ибо всего-навсего я пробыл в Париже только 20 часов, из которых надобно вычесть ночь. Я видел Париж сквозь сон или во сне. Ибо не сон ли мы видели по совести? Не во сне ли и теперь слышим, что Наполеон отказался от короны, что он бежит, и пр. и пр. и пр.? Мудрено, мудрено жить на свете, милый друг! <...>

Я часто, как Фома неверный, щупаю голову и спрашиваю: боже мой, я ли это? Удивляюсь часто безделке и вскоре не удивлюсь важнейшему происшествию. Еще вчера мы встретили и проводили в Париж корпус Мармона и с артиллерией, и с кавалерией, и с орлами! Все ожидают мира. Дай бог! Мы все желаем того. Выстрелы надоели, а более всего плач и жалобы несчастных жителей, которые вовсе разорены по большим дорогам.

"Остался пепел один в наследство сироте".

Завтра я отправляюсь в Париж, если получу деньги, и прибавлю несколько строк к письму. Всего более желаю увидеть театр и славного Тальма, который, как говорит Шатобриан, учил Наполеона, как сидеть на троне с приличною важностию императору великого народа. La grand nation! Le grand homme! Le grand siecle! (30). Все пустые слова, мой друг, которыми пугали нас наши гувернеры.

 

А. Н. Самойлов - Н. Н. Раевскому.

22 апреля 1814 г. [С.-Петербург]

<...> Вы, мой друг, как в сказке сказывается, зашли за тридевять земель на тридесятое царство. Куда бог вас занес? Чего прежде духом не слыхать было, ныне воочию вершится; прежде езжали в Париж для того, чтобы повеселиться, а ныне пришли вы туда как победители и в то же время как благодетели ветреного французского народа. Куда девалось геройство, возвышенность духа и великий характер, который присваивали человеку, от коего вся Европа трепетала? Выходит, что Наполеон не иное что был как отважный и счастливый разбойник. Ежели судить о нем и в то же время о Пугачеве, то, право, сей последний в равном с Наполеоном положении оказал больше его твердости(31). <...>

 

Н. С. Мордвинов - Н. О. Кутлубицкому.

8 мая 1814 г. Село Столыпина

Удачливые казаки. Первая четверть XIX в.С душевным порадованием поздравляю вас с окончанием французской революции(32) и низвержением с всемирного престола Неаполеона Буанапарте. По частным письмам уверяют нас, что ему назначен ссылкою остров Эльба(33). Сей остров есть железный, Италии - Нерчинск, куда опаснейшие злодеи ссылаемы были. Лицо земли напоминать ему будет зрелища, коими пресыщал он свои глаза добровольно, но теперь принужденно. Поверхность ее ржавая представляет вид запекшейся крови с гноем. Обитавшие город Ферраио (что значит железный) состояли из малого гарнизона и ссылочных убийц, зажигателей, возмутителей общего покоя и других первостепенных злодеев. Буанапарте совращать будет глаза свои от сей печальной и страшной страны на бывшие его царства, Францию и Италию и на родину свою Корсику, кои находятся в виду Эльбы, а море, кое тщетно он старался покорить, будет содержать его в неволе. Я желал его видеть в железной клетке - теперь он прикован к железной горе, ибо Эльба-остров есть гора железная, из коей искапывают руду и которая (то есть Эльба) ничего иного не порождает. Я был на сем острову и радуюсь, что всемирный царь и всемирный враг будет на оном по достоинству первым сожителем, яко сатана первый во аде. <...>

 

Н. М. Карамзин - брату.

13 июня 1814 г. Село Остафево

<...> Сколько счастливых перемен в Европе! Настал другой век. Дай бог тишины и благоденствия для остальных дней наших! По крайней мере, имеем право надеяться. Пора людям быть умнее, но от них ли это зависит?

 

С. Г. Волконский - П. Д. Киселеву.

2 января 1815 г. Париж

<...> Вы сообщаете мне, что в Вене картины заступили место балов. Браво! Это по меньшей мере утешительно. Кто-то сказал, что конгресс(34) танцует, но не подвигается вперед, а теперь, когда стали заниматься перспективой, надо думать, что конгресс отодвинется назад...

Я часто хожу по спектаклям, в особенности по французским; там нечто замечательное в игре Тальмы и м-ль Марс, так как каждый из них является украшением своего жанра; их можно рассматривать как чудеса этого века. Салонов я не посещаю слишком часто; мнения, которые там можно встретить, так различны, что весьма затрудняешься, с чего начинать свой разговор.

Русские в игорном доме в Париже. Первая четверть XIX в.Ханжество сменило безверие, скука сменила страх, а сколько болтовни, сколько сплетен! Можно подумать, что находишься в нашей очаровательной столице. Вчера я был на балу у герцога Беррийского; если бы я вам сказал, что я там веселился, я бы вам солгал. Было слишком много народу по тому помещению, в котором принимали; но зато я видел собрание большого количества красивых женщин - и наслаждение зрительное на момент заменило мне наслаждение душевное.

Я составляю здесь коллекцию из всех сочинений, которые уже созданы и которые создаются против нас и в защиту нас. Невообразимы все те басни, которые рассказывают о нас и в особенности о кампании 1812 года. Г-н Ла-Бом, работу которого(35), я думаю, вы знаете, сочиняет тоже сильно по некоторым пунктам. Что касается литературных произведений, то ничего интересного не появлялось.

Театр Варьетэ создал несколько новинок, которые хотя и очень глупы, но заставляют смеяться благодаря игре и каламбурам Потье и Брюне; я люблю в особенности первого. Господа англичане (которые, мимоходом говоря, наводнили собою Париж) являются предметом всех этих фарсов. <...>

Я тебе, любезный друг, ничего не говорю про здешних г у с е и(36), а только скажу <...>, что за старые, что за глупцы! Далеко до Соловья-разбойника(37) и его хватов. С первой верной оказией напишу тебе обстоятельно. <...>

В этом городе находится много русских. <...> Зачем такую дрянь из Питера выпускают, она нас будет здесь страмить. Кстати, я забыл упомянуть среди русских самого себя; прошу верить, что я представляю тоже очень значительную фигуру.

Наши старые товарищи Дюма, Сен-При, Растиньяк, Рошешур довольно часто навещают меня. Ла-Гард тоже здесь, но он не оставлял нашей службы, и я скажу ему в похвалу, что он единственный, который носит русскую медаль 1812 года. Знак отличия, приобретенный с полным правом всяким участником русской армии в 1812 г., не может и не должен быть более пренебрегаем никем из тех, кто его получил. <...>
 


Часть третья | Содержание

ПРИМЕЧАНИЯ (Эпилог)

Л. А. Симанский - матери. 11.1.1813.-Архив П. Н. Симанского. Спб., 1912, вып. 2, с. 30-33.

(1) Ныне г. Пиш (Польша).

(2) Ныне г. Мяркине (Литва).

(3) Ныне г. Лаздияй (Литва).

(4) Ныне г. Вельбрак (Польша).

(5) Стразбург в Пруссии, ныне г. Бродница (Польша).

Н. Н. Мордвинова - С. Н. Корсакову. 20.1.1813.-ГБЛ, ф. 137, к. 109, № 23, л. 9-10.

В. С. Норов - матери. 14.2.1813.- PA, 1900 № 2, с. 278.

(6) То есть Пруссии, которая империей не являлась.

Д. П. Трощинский - М. И. Кутузову. 26.3.1813.- БЩ, ч. 7, с. 277.

А. А. Закревский - М. С. Воронцову. 29.4. [1813].-АБ, т. 37, с. 24-1-242.

(7) После смерти М. И. Кутузова П. X. Витгенштейн был назначен главнокомандующим.

(8) В сражении при Люцене 20 апреля союзники потерпели неудачу.

(9) Ныне Жагань (Польша).

(10) В мае 1813 г. М. Б. Барклай-де-Толли был назначен главнокомандующим русско-прусской армией.

(11) М. И. Кутузов умер в г. Бунцлау (ныне г. Болеславец, Польша) 16 апреля и был захоронен 13 июня в Казанском соборе в Петербурге.

В. С. Норов - матери. 20.5.1813.- PA, 1900, № 2, с. 279.

(12) Ныне г. Свидница (Польша).

(13) После сражения при Бауцене союзники вынуждены были отступить и предложить французам перемирие.

К. Н. Батюшков - Н. И. Гнедичу. 30.10.1813.-Б а т ю ш к о в К. Н. Сочинения. Спб., 1886, т. 3, с. 235-243.

(14) Сражение при Лейпциге 4-7 октбяря - "Битва народов".

(15) Н. Н. Раевский, адъютантом у которого был К. Н. Батюшков.

(16) Бернадотта.

Н. Н. Раевский - А. Н. Самойлову 2.11. [1813].- АР, с. 198-202.

(17) Наполеон вывел из Лейпцига ок. 100 тысяч человек.

(18) Часть шеи против горла и пониже, самая ямочка на горле.- В. И. Даль.

(19) Рескриптом от 2-го октября Н. Н. Раевский был произведен в генералы от кавалерии.

Г. С. Батеньков - матери. 25.11.1813.-Письма Г. С. Батенькова, И. И. Пущина и Э. Г. Толли. М., 1936, с. 48-49.

(20) То есть на постой в частных домах.

М. И. Платов - А. И. Горчакову. 9.1.1814.- PA, 1871, № 1, ст. 155-156.

(21) Домреми.

К. Н. Батюшков - Н. И. Гнедичу. 27.3.1814.-Батюшков К. Н. Сочинения. Спб.,

1886, т. 3, с. 252-256.

(22) Н. Н. Раевский.

(23) "Да здравствует Александр, да здравствуют русские! Да здравствует [Фридрих] - Вильгельм, да здравствует император Австрии! Да здравствует Людовик, да здравствует король, да здравствует мир!" "Покажите нам прекрасного, великодушного Александра!" "Господа, вон он в зеленом мундире рядом с прусским королем". "Вы весьма любезны, господин офицер". "...Да здравствует Александр, долой тирана!" "Ах, как они красивы, эти русские! Но, сударь, вас можно принять за француза". "Это потому, что вы говорите без акцента". "Да здравствует Александр, да здравствуют русские, герои Севера!" (фр.)-

(24) "Хороший вкус!" "...лошадь степей!" "Ах, боже мой, какой калмык!" "Да здравствует король, мир! Признайтесь, господин офицер, Париж ведь прекрасный город?" (фр.).

(25) Вандомская площадь (фр.).

(26) Вандомская колонна, воздвигнутая в честь победы в войне 1805 г., повторяет в основных чертах колонну римского императора Траяна (поставлена ок. 114 г.).

(27) "Долой тирана!" (фр.).

(28) Наполеон, Имп[ератор] Авг[уст], памятник... (лат.).

(29) Строка из поэмы В. Л. Пушкина "Опасный сосед".

(30) "Великая нация! Великий человек! Великий век!" (фр.).

А. Н. Самойлов - Н. Н. Раевскому. 22.4.1814.- АР, с. 211-212. Письмо черновое.

(31) В России 1812-1815 гг. имена Наполеона и Пугачева часто ставились рядом, ибо российские помещики видели во французском императоре "узурпатора", "революционера", опасались объявления им вольности русскому крестьянству. Наполеон знал об этих страхах и, заняв Москву, по некоторым сведениям, отдал приказ найти в Кремле какие-то документы, относящиеся к восстанию Пугачева, чтобы напугать русское правительство и ускорить заключение мира. А. Н. Самойлов сравнивает Наполеона с Пугачевым, вероятно, в связи с отречением французского императора от престола 27 марта 1814 г. В отличие от него, "лжеимператор" Петр III боролся до конца и не капитулировал, несмотря на военные поражения.

Н. С. Мордвинов - Н. О. Кутлубицкому. 8.5.1814.- PC, 1899, № 1, с. 183-184.

(32) Великая французская буржуазная революция закончилась контрреволюционным переворотом 9 термидора (27-28 июля) 1794 г. Но в общественном мнении европейских стран, где оставались сильны феодальные отношения, Наполеон в качестве выразителя интересов буржуазии, в первую очередь крупной, ошибочно рассматривался как продолжатель "Робеспьерова времени".

(33) По договору от 11 апреля 1814 г. союзники предоставили Наполеону остров Эльбу в пожизненное суверенное владение. 1 марта 1815 г. Наполеон бежал с Эльбы и высадился на побережье Франции. 20 марта, не встретив сопротивления, он вступил в Париж. Начались "Сто дней" - время вторичного правления Наполеона во Франции. После разгрома при Ватерлоо (18 июня) Наполеон вторично отрекся от престола 22 июня (в этом примечании даты даются по новому стилю).

Н. М. Карамзин - брату. 13.6.1814.- Атеней, с. 540-541.

С. Г. Волконский - П. Д. Киселеву. 2.1.1815.-Каторга и ссылка, 1933, № 2, с. 98-101. Перевод с французского, места, написанные в оригинале по-русски, выделены курсивом.

(34) Международный Венский конгресс (сентябрь 1814 - июнь 1815 г.) подвел итоги войн европейских держав с наполеоновской Францией.

(35) "Подробное описание похода в Россию", впервые издано в 1814 г.

(36) Вероятно, подразумеваются вернувшиеся из эмиграции аристократы.

(37) Очевидно, имеется в виду Наполеон.